Страница 60 из 81
Одно время кое-кто в нашем дворе был уверен, что Рем Наумович сойдется с другой обитательницей коммуналки на первом этаже, легчайшей старушкой Владленой Яковлевной. Уж очень хороша была Владлена Яковлевна с ее безупречной осанкой, всегда уложенной волосок к волоску прической и мечтательным, юным взглядом. И Рем Наумович с ней был неизменно галантен, чинил в ее комнате шкафчики, вкручивал лампочки и устроил на карнизе для штор веревочный механизм, чтобы их можно было открывать и закрывать, дергая за шнурок. Даже имена у Рема Наумовича и Владлены Яковлевны удачно сочетались, и она в честь Ленина была названа, и Рем расшифровывалось как «революция мировая». И что самое главное, так у них было бы целых две комнаты, это же почти настоящая отдельная квартира.. Но что-то не заладилось — может, Владлена Яковлевна посчитала дело слишком хлопотным, может, они и вовсе не собирались выходить за рамки простых любезностей, а дворовые свахи-любительницы сами все за них придумали.
Две комнаты, то есть почти настоящую отдельную квартиру, занимали другие жильцы коммуналки, семья Кузиных. Правда, им все равно было там тесновато впятером. У Кузиных было трое сыновей, удивительно между собой похожих, чернявых, губастых, с лицами довольно нахальными или, как говорили у нас во дворе, «протокольными». Но в целом братья были вполне безобидными пацанами, и в детскую комнату милиции попадали не чаще остальных несовершеннолетних обитателей барака. Все, за исключением разве что родителей, постоянно путали их и называли собирательно: Артем. Братья Кузины давно к этому привыкли и откликались, хотя Артемом был, понятное дело, только один из них, средний. Кстати, именно он подговорил остальных ребят из барака проучить Люсю Волкову из дома с аркой, решив, что это она разорила их тайник за вынимающимся кирпичом. Но от Люси быстро отстали после того, как ее папа побеседовал с ними по-человечески.
Еще одна комната, у самого туалета, уже много лет была заколочена. Там провалился пол, да и размерами комнатушка была не больше кладовки, поэтому претендовали на нее только Кузины, и то безо всякого энтузиазма — изредка писали в ЖЭК, где от них вяло отмахивались. А когда-то, еще до того, как плесень окончательно съела доски, там жили старик и его внучка. Уже никто не помнил, как звали того старика, но рассказывали, что вида он был необыкновенного, как на дореволюционных фотографиях, и даже носил бакенбарды. По слухам, он был не то бывшим генералом, не то академиком, много лет отсидевшим в лагерях. Сам старик ничего о себе не рассказывал, жил тихо и умер тоже тихо, в любимом кресле с резными подлокотниками, которое занимало едва ли не половину комнаты. Внучка проснулась утром и увидела, что он сидит в своем кресле с почерневшим лицом и вывалившимся языком. А через неделю после похорон соседи услышали из комнаты жуткие хрипы, вбежали туда и увидели, как внучка бьется в том самом кресле, хватаясь руками за горло. Ее подняли, уложили на кровать, и она сразу затихла, а на шее у нее проступили темные кровоподтеки. После чаю с водкой и компрессов внучка шепотом рассказала, что впервые со смерти деда села в его кресло — и увидела его самого, уже изрядно подгнившего. Он молча ухватил ее за горло костяными пальцами и начал душить, а в его пустых глазницах тлели зеленоватые огоньки.. Кресло в тот же день выбросили, засунули подальше в темную щель между бараком и жэковским особняком, а внучка вскоре уехала, никому не сказав новый адрес. Кресло долго гнило среди битого кирпича и сныти, самые отчаянные смельчаки из дворовых детей садились в него на спор, но мертвеца больше никто не видел.
А напротив заколоченной комнаты, через стенку от Владлены Яковлевны, жила сдобная и одинокая дама Лариса с дочерью, тоже сдобной и одинокой. Обе работали в местной булочной, что очень им шло, и пользовались популярностью. Супруги Сырко и Кузины-старшие с возмущением говорили, что к Ларисе постоянно шастают какие-то мужики, а это все-таки квартира, где живут приличные люди, а не проходной двор или того хуже. Владлена Яковлевна защищала Ларису — она, мол, женщина хорошая, работящая, да и в возрасте уже, не стала бы она развратом всяким заниматься, это не к ней мужики шастают, а, наверное, к ее дочери Наташке. Сходились на том, что шастают к обеим, и в глазах Сырко-жены и Кузиной одновременно вспыхивала жгучая зависть.
Вот такой расклад был в коммунальной квартире на первом этаже, когда все началось. И началось, как водится, внезапно — все у нас во дворе давно знали, что даже во сне следует сохранять бдительность и быть готовыми к тому, что в любой момент может произойти непонятное.
Глубокой ночью, когда все в квартире давно спали, в ванной комнате прямо из стены забил фонтан горячей воды. Коммуналку заволокло паром, в котором метались ошалевшие жильцы, ничего спросонья не соображавшие. Кто-то тащил ведра, кто-то спасал деньги и документы, кто-то искал в сыром мареве дорогу к входной двери. Главе семейства Кузиных, который пытался ликвидировать гейзер самостоятельно, обварило руки. В конце концов жильцы эвакуировались на улицу — благо было еще не холодно, конец августа, — и расселись там, нервно позевывая, на лавочках и на вытащенных в панике чемоданах. Рем Наумович оглаживал завернутого в шарф Барсика и с тревогой поглядывал на окно своей комнаты.
— Ну разве ж тут можно жить! — плакала сдобная Лариса, оставившая в комнате шкатулку со всеми жемчугами, янтарями и бабушкиными золотыми коронками. Ее утешали и соглашались, что жить в таких условиях, конечно, нельзя. Только на прошлой неделе в ванной сгорела водонагревательная колонка, плевалась сажей и кипятком, а теперь это..
Наконец бригаде сантехников удалось устранить течь, и жильцам разрешили вернуться обратно в квартиру. Кузина, Лариса и Наташка еще несколько часов возились в коридоре с тряпками и ведрами, Владлена Яковлевна пила корвалол, а Кузин-отец лежал в постели, уложив забинтованные руки поверх одеяла, кряхтел, стонал и матерился вполголоса.
Успокоилась коммуналка только к рассвету. И еще долго гудели и бурлили где-то внизу, в подвале, трубы, а в стенах потрескивало. Младший из братьев Кузиных, когда ему удалось наконец задремать, проснулся от отчетливого тяжкого вздоха над самым ухом. Батя опять страдает, решил он и тут же провалился обратно в сон, так и не успев вспомнить о том, что отец спит в другой комнате.