Все сначала!

Десять секунд без воздуха. Для обычного человека — ерунда. Для меня, бывшего пловца-спринтера, привыкшего задерживать дыхание на дистанции — тоже ерунда. Но для тела, измотанного боем, с треснувшим ребром и кровью из брови, что заливала глаз — уже серьёзно.

Пятнадцать секунд.

Волков упал на одно колено. Лицо побагровело, глаза вылезали из орбит. Он хватался за горло, пытаясь вдохнуть хоть каплю воздуха.

Двадцать секунд.

Я шагнул к нему. Ещё один шаг. Ноги — ватные. Руки — свинцовые. Перед глазами — чёрные мушки, много, слишком много.

Двадцать пять секунд.

Кастет в правой руке. Волков на коленях. До него — полметра.

Я замахнулся.

Удар пришёлся в челюсть. Не сильный — у меня уже не было сил на мощный. Но достаточный.

Волков завалился набок. Глаза закатились.

Тридцать секунд.

Я отпустил звезду. Она замедлилась, остановилась. Вихрь рассеялся.

Мир вернулся.

Краски хлынули обратно. Жёлтый фонарь, красный кирпич, серый дождь, красная кровь. Звуки — шум улицы, капли по лужам, чьи-то шаги вдалеке. И главное — воздух.

Я вдохнул.

Лёгкие обожгло, как будто вдохнул ледяную воду. Закашлялся, согнулся пополам, упёрся руками в колени. Из горла вырвался хрип, потом ещё один.

Рядом зашевелился Волков. Он перевернулся на спину, широко раскрыл рот и жадно, с присвистом, глотал воздух.

Несколько секунд мы просто дышали. Оба. Как два утопленника, которых вытащили на берег.

Потом Волков приподнялся на локте и посмотрел на меня. На его лице больше не было спокойствия. Там было что-то другое. Что-то, что я видел в глазах соперников после финиша, когда они смотрели на табло и видели мою фамилию на первой строчке.

Признание.

Он медленно поднял правую руку вверх, раскрытой ладонью ко мне.

— Хватит, — прохрипел он. — Твоя взяла.

Я моргнул. Потом ещё раз. Дождь стекал по лицу, смешиваясь с кровью из рассечённой брови.

— Серьёзно? — выдавил я. Горло болело так, будто его изнутри тёркой прошлись.

— Серьёзно, — Волков сел, опираясь на стену. — Какого хрена это было?

— Зона, — буркнул я и сплюнул. Слюна была с кровью. — Вакуум. Ни воздуха, ни магии. Ничего.

— Ничего себе зона, — он потёр горло и поморщился. — Жёстко. Я такого ни разу не видел. Да и не слышал.

Волков помолчал, глядя куда-то в сторону. Потом посмотрел на своё кольцо. Золотой ободок с выгравированным номером «100». Повертел его на пальце.

— Знаешь, я носил эту штуку два месяца, — произнёс он. — Два месяца и семь боёв. Задолбался, если честно. Каждую неделю кто-то припирается. В ресторане не поешь нормально, в бар не сходишь…

Он стянул кольцо с пальца и протянул мне.

— Держи. Заслужил.

Я смотрел на золотой кругляш на его ладони. Мокрый от дождя, поблескивающий в свете фонаря. Маленький, простой, с аккуратной гравировкой.

Сотое кольцо.

Я протянул руку. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от адреналина, то ли от того, что рёбра трещали при каждом движении. Взял кольцо.

Оно оказалось тяжелее, чем я думал. Или может просто руки устали.

Надел на безымянный палец правой руки. Кольцо село идеально, словно его делали по мерке.

Я стоял в мокром питерском переулке, под дождём, с разбитой бровью, треснувшим ребром, в порванной куртке и с кольцом сотого номера на пальце.

И впервые за долгое время почувствовал, что всё не зря.

Волков поднялся, отряхнул куртку и протянул мне руку. Я пожал — крепко, насколько мог. Он кивнул и направился к выходу из переулка.

— Волков, — окликнул я его.

Он обернулся.

— Спасибо.

— Не благодари, — усмехнулся он. — Через неделю к тебе придёт какой-нибудь идиот с горящими глазами и скажет «потому что могу». И ты поймёшь, за что я тебя благодарю.

Он махнул рукой и скрылся за углом.

Я остался один. Прислонился к стене. Достал телефон.

Набрал деда.

Один гудок. Два.

— Алло? — раздался голос Фомы. Судя по фону, он что-то жевал.

— Дед.

— Угу?

— Я победил.

Пауза. Чавканье прекратилось.

— Ну наконец-то, — произнёс Фома. — Я уж думал ты там экскурсию по Питеру устроил. Сырники стынут. Когда будешь?

— Дед, я в Питере. Какие сырники?

— Ну, значит, когда прилетишь. Я подогрею.

— Дед…

— Что?

— Просто… Спасибо, деда.

Ещё одна пауза. На том конце что-то зашуршало. Потом голос Фомы — тихий, без обычного ёрничания:

— Я горжусь тобой, Ваня. Мама бы тоже гордилась.

Я сглотнул. Горло перехватило — и не от боли.

— Ладно, — голос деда тут же вернулся в привычный режим. — Хватит тут сопли разводить! Ты ел вообще? Нормально ел, а не эти питерские беляши с вокзала? Найди где-нибудь место поприличнее и возьми там сырников. Интересно, после них будет так же, как после беляшей или все же…

— Дед…

— Что? Питерские беляши — это оружие массового поражения, Ваня! Я один раз попробовал в девяносто третьем году и потом три дня…

— Дед!

— Что⁈

— Я тебе перезвоню, — буркнул я и сбросил.

Убрал телефон в карман. Постоял ещё секунду, глядя на кольцо.

А потом ноги подкосились.

Я даже не почувствовал, как начал падать. Просто мир дёрнулся, потом накренился, а потом затылок встретился со стеной бара, по которой я сполз вниз, оставляя на кирпичах мокрый след.

Перед глазами всё плыло. Фонарь раздвоился, потом расстроился. Дождь капал на лицо, но я уже не чувствовал холода.

Из бара выглянул бармен. Тот самый, с усталым лицом. Увидел меня, сидящего у стены с закрытыми глазами, и тяжело вздохнул.

— Опять, — констатировал он и полез за телефоном.

Откуда-то из темноты переулка послышались шаги. Волков вернулся. Видимо, не ушёл далеко. Присел рядом, пощупал пульс на шее.

— Живой, — произнёс он и достал свой телефон. — Алло, департамент? Медгруппа нужна. Питер, Рубинштейна, переулок у бара «Подвал». Обладатель сотого кольца потерял сознание. Да, нового обладателя. Нет, я уже бывший. Какая разница⁈ Приезжайте быстрее!

Он сбросил вызов, глянул на меня и хмыкнул.

— Хрусталев. Улица Рубинштейна. Совпадение?

Но я уже не слышал. Мир наконец-то стал тёмным, тихим и спокойным. Без боли, без дождя, без каменных столбов.

Только золотое кольцо на пальце — тяжёлое и тёплое.

Моё.

Прыгунов Семен Семенович не любил ночные смены.