Прихоть

Я посмотрел на маму.

Толпа расступилась – или исчезла, во сне это одно и то же. Между мной и гробом не осталось ничего. Три шага по мокрым плитам. Ноги сдвинулись сами, тесные ботинки зашаркали по бетону. Я подошёл, встал на цыпочки и заглянул через обитый тканью край.

Сначала – волосы. Светло-русые, длинные, разложенные кем-то аккуратно по плечам и белой подушке. Я помнил этот цвет. Единственное, что помнил отчётливо, ярко, как не помнил ничего другого из той жизни. Мамины волосы, когда утреннее солнце попадало на них сквозь кухонное окно и они становились почти золотыми.

А лицо… Оно было размытым. Словно кто-то провёл мокрой ладонью по незастывшей краске. Нос, губы, скулы – всё сливалось в бледное, нечёткое пятно, и сколько бы я ни вглядывался, черты ускользали. Не помнил в четыре года. Не помнил в пятнадцать. Не помнил и теперь, стоя на мокром бетоне в тесных ботинках, задыхаясь от невозможности вспомнить единственного человека, который…

– Мама…

Звонко. Чисто. Без единой запинки – будто заикание растворилось в этих двух слогах, которые шли не из горла, а из-под рёбер, из самого нутра, откуда ничего нельзя заглушить.

– Мама!

И лицо проступило.

Медленно, как проявляется старый снимок в растворе. Сначала – линия бровей, мягкая, тёмная. Потом нос, чуть вздёрнутый, с россыпью веснушек на переносице, которых я не мог помнить, но почему-то видел. Губы – бледные, сомкнутые, с трещинкой на нижней. Скулы – высокие, нежные. Молодое лицо. Красивое. Моложе, чем я сейчас.

Я смотрел и не дышал. Боялся моргнуть – закрою глаза хоть на мгновение, и пропадёт. Размоется снова. Навсегда.

А потом её веки дрогнули.

Лёгкое, едва уловимое движение, как трепет крыла бабочки. И медленно, невозможно медленно – мамины глаза открылись.

Я очнулся из сна, будто вынырнул из-под воды, в которой тонул. Тело бросило вверх, словно кто-то дёрнул за невидимый трос, привязанный к грудине. Сердце колотилось с такой яростью, что отдавало в горло, в виски и в кончики пальцев, а перед глазами стояло

ее

лицо…

Я сидел на кровати, опершись на руку, и ощущая холодный мерзкий пот на шее и спине. Как будто психика решила добить меня, вытащив из памяти один из самых тяжелых эпизодов. Сквозь грохот пульса, не сразу начал пробиваться настойчивый звук. Дыхание… Шумное, частое, неровное – совсем рядом.

Рука метнулась к Мие раньше, чем я успел о чём-то подумать. Пальцы коснулись щеки и обожглись.

– Чёрт…

Откинув с нее одеяло, я повернул девушку, лицо которой в свете лампы казалось неестественно красным. Она не проснулась, лишь беспокойно дёрнула головой, пытаясь уйти от прикосновения. Волосы прилипли к мокрым вискам, губы пересохли, дыхание вырывалось короткими рваными толчками…

Я поднялся, стряхивая с себя остатки сна, как грязь. Нашел телефон на тумбочке и набрал врача, не заботясь о том, сколько сейчас времени.