Прихоть

– Меня не волнует, как ты будешь выполнять мое условие, – сказал я низким голосом, наклоняясь так, чтобы каждое слово легло прямо в его сознание, как гвоздь. – Уговори. Прикажи. Купи. Как ты обычно и делаешь. У тебя есть двадцать минут. Жду внизу!

Я развернулся и вышел из кабинета, оставив Игнатова в удушливом вакууме, который возник после сказанных слов. Дверь закрылась за мной с глухим, окончательным стуком. Последнее, что услышал, был сдавленный, нечленораздельный звук – не то хрип, не то сломленный стон, который тут же был поглощен тишиной коридора.

Бой сердца, работающего как отлаженный механизм, стал мощнее, глубже, и с каждым ударом по моим жилам начал растекаться адреналин, подпитывая концентрированное, почти ликующее предвкушение. Я не торопился спускаться. Замедлился в нескольких шагах от кабинета, а мой взгляд, будто ведомый, устремился в темноту левого крыла. Там находилась

её

комната. И выяснил я это способом, выходящим за все существующие рамки дозволенного гостю – одним томным вечером проследив за женой Игнатова.

Они спали раздельно.

Темный огонь, тонизирующий каждый мой нерв, затачивающий каждое чувство до болезненной остроты, все больше захлестывал и наполнял. Лишь в самой глубине, в том отдаленном подвале сознания, куда я редко заглядывал, шевелилось что-то едкое и скользкое. Я ведь только что предложил сделку, достойную работорговца с древнего базара. Жену в счёт долга!

Грубо. Примитивно. По-скотски.

До чего же ты опустился, Кирилл?

Однако внутри не возникло каких-то лютых угрызений или досады. Лишь лёгкая, горькая усмешка в адрес самого себя. Потому что поверх этого цинизма, мощной, неодолимой волной накатывало другое. Желание. То самое, что зародилось как любопытство, а теперь пылало точно лихорадка. Оно оказалось сильнее всех моих правил, сильнее этой жалкой морали, которую я с хладнокровием отринул. Я захотел – и этого оказалось достаточно.

Память начала выдавать обрывки, которые теперь складывались в единую картину. С самого первого ужина в этом доме фальшь была настолько густой, что я мог ей дышать. Захар играл роль радушного хозяина и любящего мужа с натужной старательностью. А его жена… Она была словно живая, дышащая часть декора. Дорогая ваза в идеальной нише. Совершенная в своей красоте, безупречная в каждой детали туалета. Ее улыбки были вовремя, ее движения – отточены. Но ваза эта оказалась далеко не пустой. В ее зеленых, слишком внимательных глазах жил ум – острый, неспящий, запертый в клетку условностей. И в них же читалось полное равнодушие к мужчине рядом, чья рука периодически ложилась поверх ее руки с демонстративным жестом обладания.

Между тем покорность девушки была лишена страха. От нее сквозило лишь усталое, высокомерное терпение. Протест Мии был беззвучным, но от этого не менее выразительным. Всего один эпизод раскрыл для меня очень многое: как-то Игнатов, разгоряченный коньяком и своими пустыми планами, неловко опрокинул на себя почти полную чашку кофе. Он вскрикнул, дернулся, лицо исказила гримаса боли и смущение. А она... даже глазом не моргнула. Сидела, откинувшись на спинке стула, и смотрела, как темное пятно расползается по серой ткани дорогих брюк. В глубине взгляда лишь на миг вспыхнуло нечто острое и темное – безжалостное удовлетворение. Но затем снова маска, будто на рефлексе, и движение к салфеткам. Однако я поймал этот миг. И жена Захара навсегда перестала быть просто красивым дополнением к идеальной картинке. Она – стала загадкой. Сложной, многослойной и потому невероятно притягательной.

Разумеется, я с самого начала понимал, к чему вся эта неуклюжая игра «семейного идиллического очага». Игнатов выбрал стратегию перевести партнерство в личную плоскость – крайне неудачный выбор. Возможно, именно поэтому меня так выводили его, отдающие неестественностью, прикосновения к колену жены за столом, эти попытки приобнять ее или чмокнуть в щеку, от которых она отстранялась едва заметным, но убийственно красноречивым движением головы… И каждый раз во мне поднималось безотчетное недовольство. Глухое, иррациональное раздражение.

Я положил этому конец. Пусть и без церемоний, но освободил девушку от роли в спектакле, в котором она была вынуждена участвовать. Вот только Мия решила, что я ее прогнал – это читалось в растерянном, задетом взгляде. Или догадалась, что я раскусил игру, а значит, она плохо старалась. В любом случае, жена Игнатова больше не появлялась за общим столом. Но вопреки этому мыслей о ней не стало меньше, будто дух ее присутствия все равно находился рядом.

Я начал отмечать, что хочу видеть хозяйку дома. Что ловлю краем глаза, как она проходит по холлу, как поднимается по лестнице – не суетливо и не робко, а с достоинством загнанной, но не сломленной львицы, вышагивающей по границам своей клетки. Любопытство переросло в соблазнительные идеи. Я захотел ее. Однажды ревностно и бесповоротно посчитал, что Игнатов слишком ничтожен для такой роскоши.

Внезапно из-за двери кабинета донесся отчетливый звон – хрусталь, разбивающийся о каменный пол или о стену камина. Уголок губ дернулся в удовлетворении. Захар принял решение. Слабый, как и всё в нём, он выбрал путь наименьшего сопротивления. Путь предательства.

Уверенным шагом сдвинувшись с места, я направился к лестнице. Предвкушение сгустилось в горле, стало сладковатым и плотным. Отсчет начался. Мия поедет со мной.