Страница 37 из 79
Пока с семейством Щербатого не случилось это несчастье, заказчики и исполнители молчали, а после уже и скрывать стало нечего. Причем родственники старого Ермолая, судя по всему, не ожидали столь сильного эффекта и потому не стали утаивать деталей, надеясь, что другие ведуны могут исправить ситуацию, а вот тот черный колдун, напротив, наслаждался славой и ничуть не сожалел о содеянном.
Увы, никакие магические методы не помогли, колдуны и ведуньи оказались бессильны перед наведенной на Щербатёнков порчей, а привезенный из единственной оставшейся в округе церкви священник, тщательно расспросив больных и осмотрев помещение, в приказном порядке заставил вызывать фельдшера, хотя и молебен провел, и дом освятил. Представьте себе, если одни не стали обращаться в милицию в поисках справедливости, вместо этого прямиком отправившись к сообщнику потусторонней силы, то и другие в первую очередь обратились туда же, хотя дело было совсем плохо.
Врачи застали страшную картину: первая заболевшая и самая младшая девочки вместе с их бабушкой уже умерли, а остальные члены семьи, включая самого Щербатого, потеряли одну или обе ноги (отмершие вследствие гангрены конечности просто отпали), а у Щербатихи к тому же начали отказывать руки.
Какое страшное и несоразмерное проклятие настигло всю семью, убило младенца и ни в чем не повинную девочку, сгубило старушку, изувечило оставшихся в живых! Когда я первый раз слушала эту жуткую историю, то даже расплакалась от ужаса. Представила, что ведь и родительскую семью моей бабушки могло постигнуть такое кошмарное несчастье, ведь у нее отец, мой прадед, по ее рассказам, тоже не отличался добрым нравом.
Колдун (бабушка избегала называть его по имени и даже по прозвищу, словно он до сих пор мог каким-то образом навредить), по его словам, навел порчу на смерть, око за око, зуб за зуб, на мешок муки. Неизвестно, как расплатились с ним родственники старого Ермолая, что он так легко пожертвовал для своих черных целей целым мешком драгоценного продукта, который в те голодные времена был буквально спасением от смерти, и вот, ирония, сам стал ее носителем. Неизвестно уже как, но через третьи руки эта мука попала в руки Щербатого. Может быть, его подбили на якобы кражу, потому как о происхождении ценного мешка отец семейства не спешил рассказывать даже жене. Из этой муки и хлеб пекли, и блины, и кисели с кашами варили, а Щербатый еще подгонял: быстрее, быстрее, не храните. Мол, условие такое ему поставили. Да кто ж сопротивляться будет?
Начали дружно и много есть, насытились, да слишком скоро..
Колдун, сказала моя бабушка, действительно навел порчу, и даже врачи с его утверждением согласились, вот только ничего потустороннего в этом факте нет. Все дело в плесневелом зерне, мука из которого стала настоящей отравой. Сейчас причины этого явления известны, но раньше и медики затруднялись с постановкой диагноза. А плесень отравляла организм, разъедала гангреной, превращала в яд материнское молоко, и никакие лекарства не могли спасти отведавших зараженные ее спорами продукты. Во время голода и неурожая плесневелые зерна вынужденно шли в пищу бедняков, на корм скоту, и очень часто это заканчивалось столь же жутко. Колдун удачно сбагрил испортившееся зерно, получив и нужную ему славу, и прибыток от заказчиков.
— Так только тот мог поступить, кто с нечистым знается, – убежденно говорила бабушка. – И если человек не замечает, что пища испорчена, то это тоже нечистый же ему глаза отводит.
Вот такие были у бабушки однодеревенцы, может быть, даже какая-то родня, потому что в деревнях все друг другу в той или иной степени родня.
Так что я после таких рассказов радовалась, что никого из них не знаю и ни с кем из них не общаюсь. К тому же создавалось успокоительное впечатление, что, кроме бабушки, практически никто оттуда и не дожил до наших дней.
Уверена, что однофамильцы Щербатёнков на нашем кладбище никакого отношения к бабушкиным однодеревенцам не имеют и уж точно их поминальные печенье и конфеты куплены в обычном магазине и ничего в себе не несут, кроме благочестивого посыла. Но если ты знаешь печальную историю семейства Щербатого, то ничего у них съестного брать никогда не будешь, даже если нужда заставит. Они, конечно, не из одной с бабушкой деревни, да только все равно, считай, теперь ее соседи..
А раз соседи, то и отношение к ним поневоле другое. Запоминаешь совершенно ненужные подробности и про их жизнь, и про жизнь их детей. И про смерть их детей..
Мой прадедушка, которого я знаю только по рассказам, тот самый, чья могила неизвестна, утеряна, в семилетнем возрасте потерял всех родных, единственным выжив после тяжелой болезни. На похоронах мальчик не пролил и слезинки, а потом, уже взрослым, рассказывая о тех трагических событиях, непременно начинал посмеиваться: «Вот пригласили мальца на унылую свадебку, а я не пришел!» Кто говорил: веселый малый, оптимист! Кто обвинял в черствости и осуждал.
По мне, так бедный ребенок, в одночасье ставший круглым сиротой, радовался, что обманул смерть, а сам факт присутствия на похоронах своих родителей, бабушки и тетки, где его вдобавок заставили каждого из родных покойников поцеловать «на прощание», просто стерся из его памяти, будто и не было ничего, будто бы маленький мальчик так и остался дома, забившись в щель между лавкой и сундуком, спрятавшись от смерти, от ставших вдруг чужими соседей, расхаживающих в страшных черных одеждах по его дому, точно по своему. Его там не было, он перехитрил их всех.
В детстве смерть – что-то очень далекое, тебя не касающееся и несуществующее. Кажется, что с ней можно договориться, провести ее, заболтать, ускользнуть незаметно, пока она отвлеклась. Кажется, что ты бессмертен, что с тобой ничего не случится, как не случалось раньше.
Детские могилки особенно царапают этой неожиданной несправедливостью, эти милые фотографии с бантиками, иногда в зимних шапочках – последний снимок, сделанный во время семейной прогулки или снятый школьным фотографом для общей фотографии класса (1-й «Б»), с маленькими игрушечками среди искусственных цветов, даже если с тех пор прошло сорок лет, – значит, приходит к ним мама или папа, к своему «сыночку Ванечке», к своей «милой любимой Аленушке».