Страница 39 из 60
В ее правой руке поблескивал тонкий хирургический пинцет и длинная граненая игла для спинномозговой пункции, взятая из лабораторного набора.
Кассиан дернулся на цепях.
Звякнуло железо. Граф с трудом поднял отяжелевшую голову. Его лицо было неузнаваемым: один глаз заплыл багровой гематомой, губы потрескались от жажды и соленой пыли.
Но когда его уцелевший глаз сфокусировался на Алене, в нем вспыхнула дикая, полубезумная смесь ненависти и липкого, животного ужаса.
— Ты... — прохрипел он, и этот звук походил на треск сухих веток. — Ведьма... Проклятая иномирная падаль...
Керн молча подошел к столбу.
Он не стал наносить ударов. Комтур просто положил свою тяжелую ладонь на сломанное плечо графа и чуть надавил вниз.
Кассиан зашелся в визге.
Крик был высоким, дребезжащим, он бился о каменные своды, возвращаясь назад мучительным эхом. Ноги графа подогнулись, колени глубже погрузились в соль, вызывая новый приступ невыносимого жжения.
— Замолчи, — негромко произнес Керн.
Он не повышал голоса, но в этой тишине звенела такая бездна холодной жестокости, что Линдберг захлебнулся собственным криком, переходя на судорожное, прерывистое скуление.
Керн убрал руку с его плеча и бросил кожаную папку на низкий дубовый столик для инструментов, стоявший у стены.
С глухим стуком раскрылись железные замки. На полированное дерево легли три плотных листа пергамента с широкими полосами фиолетовых коронных лент и свободными полями для оттисков родовых печатей.
Алена подошла к столику.
Ее движения были выверенными, плавными, лишенными малейшей суеты. Она скользнула взглядом по строкам древнего юридического текста Ольденгара.
Отказные грамоты.
Полная, безоговорочная передача всех имущественных прав, концессий на добычу серебра, родовых замков, земельных наделов и податных душ дома Линдберг в пользу единоличной наследницы рода де Вальер. Без права апелляции. Без права выкупа короной. На вечные времена.
Рядом с пергаментами лежал массивный серебряный перстень с гербом Линдбергов — снятый с пальца Кассиана перед спуском в каземат, — и небольшая хрустальная чернильница, заполненная не чернилами, а прозрачным алхимическим раствором для закрепления кровных подписей.
— Процедура предельно проста, граф, — голос Алены прозвучал сухо, с идеальной дикцией лектора на кафедре судебной медицины.
Она подошла к висящему на цепях мужчине, останавливаясь в двух шагах от его лица.
Запах от него исходил тяжелый: пот, страх, гниющая плоть сломанного предплечья и сладковатый дух сифилитических язв. Для Алены этот букет был привычным клиническим маркером. Она не поморщилась.
— Ты подписываешь все три листа, — продолжила она, глядя ему прямо в налитый кровью зрачок. — Левой рукой. Своей кровью, смешанной с алхимическим закрепителем. После чего прикладываешь перстень к сургучу.
Кассиан оскалил окровавленные зубы в кривой, судорожной усмешке:
— А если... нет? — просипел он, пытаясь плюнуть в ее сторону, но слюна лишь повисла на его собственном подбородке. — Если я откажусь, тварь? Ты никто! Лишенный прав балласт! По закону империи имущество казненного изменника отходит казне, а не подстилке палача! Государь не утвердит эти грамоты без моей добровольной подписи!
— Государь подпишет все, что я положу ему на стол, — холодно бросил Керн из-за ее спины.
Комтур стоял, прислонившись плечом к каменной арке, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось бесстрастной маской.
— Но граф прав в одном, — Алена чуть наклонила голову, и стальная игла в ее пальцах блеснула в свете факела. — Закон требует добровольного волеизъявления. Никакого принуждения магией разума. Чистый, ясный рассудок подписанта.
Она сделала шаг вперед.
Носок ее черной туфли раздвинул кристаллы соли у коленей Линдберга.
— Поэтому мы предоставим тебе выбор, Кассиан. Клинический выбор между двумя исходами.
Она подняла длинную пункционную иглу, демонстрируя ему тончайшее граненое острие.
— Вариант первый: ты упорствуешь. В этом случае комтур передает тебя мастерам заплечных дел. Тебя ждет публичное четвертование на площади Сизых Камней. Но перед этим — по древнему кодексу Дознания — тебе проведут предварительную подготовку.
Ее голос звучал абсолютно спокойно, словно она описывала рядовую процедуру забора венозной крови:
— Сначала тебе снимут кожу с предплечий тонкими ремнями. Затем раздробят коленные суставы чугунными клиньями. А чтобы ты не потерял сознание от болевого шока раньше времени, я лично буду вводить тебе вытяжку из белладонны и горного корня прямо в сонный канал. Ты проживешь около сорока часов, Кассиан. Сорок часов непрерывного, осознанного, невыносимого ада, в котором ты будешь молить о том, чтобы тебе перерезали глотку, но мои реанимационные навыки не позволят тебе умереть раньше положенного срока.
Линдберг дернулся на цепях.
Его лицо посерело. Дыхание перехватило, зрачок расширился, выдавая накатывающий, леденящий душу ужас. Он знал, на что способны палачи Канцелярии. Но спокойствие, с которым эта женщина говорила о пытках, пугало его в сотни раз сильнее, чем вид каленых клещей.
— Вариант второй, — Алена подошла вплотную, кончик иглы в ее пальцах мягко, почти невесомо коснулся кожи на его обнаженной шее — точно в проекции сонной артерии. — Ты берешь перо. Подписываешь бумаги. Ставишь оттиск. И в ту же секунду я ввожу тебе концентрированный раствор аконитина.
Она чуть надавила на иглу. Капля алой крови выступила на белой коже графа.
— Остановка сердца наступит через сорок секунд. Без судорог. Без удушья. Без боли. Ты просто уснешь прямо на этой соли, а утром твой труп со всеми почестями упокоят в закрытом родовом склепе, объявив двору, что граф Линдберг скончался от внезапного апоплексического удара. Никакого позора. Никакой эшафотной грязи. Твое имя останется в хрониках чистым.
В каземате повисла тяжелая, гулкая тишина.
Слышно было только мерное шипение масляных фитилей в факелах и прерывистый, свистящий хрип Линдберга.
Граф смотрел на нее.
В его глазах шла страшная, разрушительная борьба. Спесь столичного аристократа, гордость древнего рода, жадность, копившаяся годами — все это рушилось, перемалываемое ледяным, математическим расчетом женщины, стоявшей перед ним.
Он понял: пощады не будет.