Страница 9 из 135
. И несмотря на то, что он хорошо спал и надеялся избежать тяжелых последствий, позже король отмечал проявления внутренней тревоги: «Мне было довольно неприятно сидеть в своей комнате в понедельник или вторник. Я обнаружил, что не могу читать, вечно спешу и поглядываю в окно»
[23]
[George VI diary. 19 September 1940. Royal Archives.]
. И даже надеясь, что их с королевой визиты к подданным приносят вдохновение и утешение, он сохранял мрачное предчувствие, выраженное в словах: «Никто не застрахован»
[24]
[Ibid.]
.
Когда первоначальный испуг и волнение улеглись, уступив место гневу, король настоятельно потребовал объяснений: каким образом немецкому бомбардировщику удалось добиться прямого попадания по дворцу, особенно учитывая облачность того дня. Будучи сам в прошлом летчиком – первым членом королевской семьи, получившим соответствующую квалификацию, – он прекрасно понимал, что столь точная атака не могла быть делом случая. Для подобного требовалось не только высокое летное мастерство, но и сведения изнутри, что неизбежно наводило его на мысль: организаторам нападения содействовал предатель, жаждавший смерти королевской семьи и всего их окружения.
Поначалу король склонялся к мысли, что в деле мог быть замешан кто-то из дальних родственников, не скрывавших своих пронацистских взглядов. Он помнил, что его немецкий двоюродный брат Карл Эдуард, герцог Саксен-Кобург-Готский, открыто поддерживал нацистов, однако этот «пэр-изменник» уже не одно десятилетие считался персоной нон грата при дворе. К тому же сам Георг V еще в июле 1917 года предпринял решительный шаг, сменив родовую фамилию с Саксен-Кобург-Готской на Виндзорскую – как из патриотических соображений, так и для того, чтобы пресечь любые толки о прогерманских симпатиях. В свете этого предположение, будто Карл Эдуард мог внезапно решиться на подобную атаку, выглядело крайне неправдоподобным.
Вскоре подозрения короля пали на его испанского кузена, инфанта Альфонсо, герцога Галлиерского. Этот выдающийся авиатор, возглавлявший воздушные армады генерала Франко в горниле Испанской гражданской войны, вне всяких сомнений, располагал и опытом, и возможностями для подготовки исполнителей такого предприятия. И хотя ничто не указывало на явную связь инфанта с германской стороной, да и мотивы, способные подвигнуть его на содействие подобной атаке, оставались неясны, монарх расторг договор аренды на предоставленный ему короной особняк Кингс-Коттедж в Чизике. Освободившаяся резиденция была передана в пользование архиепископу Кентерберийскому Космо Лэнгу в качестве его пристанища по выходе на заслуженный покой. Этот поступок, быть может, и отдавал мелочностью, однако в нем нельзя было не усмотреть стремления к своего рода возмездию.
Невзирая на это, король не мог отделаться от опасений, что его подлинный заклятый враг находится значительно ближе, нежели можно было бы предположить, хотя и пребывает в изгнании и фактической изоляции на континенте, покинув Англию почти четыре года назад. Речь шла о человеке, которому Букингемский дворец был хорошо знаком – он даже, хотя и недолго, сам жил там – и чьи пронацистские склонности являлись тревожной особенностью его характера. До короля доходили слухи, будто этот господин, утомленный праздной жизнью, стремился вернуться на родину любыми способами. Не оставлял он без внимания и донесения МИ-5, которые допускали, что Гитлер, в случае успешного завоевания Британии, был бы готов предложить этой фигуре исполнение ее заветного желания в обмен на «содействие».
Тем, в ком король усматривал потенциального предателя, будь то прямого или косвенного, являлся его брат: «Дэвид» в кругу родных и близких, но известный всему остальному миру как бывший монарх Эдуард VIII, а ныне – герцог Виндзорский. Их отношения неуклонно осложнялись с того самого дня, 11 декабря 1936 года, когда Эдуард отрекся от престола, и к настоящему моменту их общение сошло на нет. И все же представлялось совершенно немыслимым, чтобы его родной брат – человек, некогда стоявший во главе Британской империи, – мог даже допустить мысль о подобном поступке.
О своих подозрениях король не проронил ни слова ни супруге, ни кому-либо из своего окружения. В том и не было необходимости. Поскольку война, столь долго пребывавшая в состоянии затишья, внезапно вступила в новую фазу, линии противостояния были теперь четко обозначены. Государство против государства, народ против народа. То, что этот конфликт должен был также обратить брата против брата, представлялось неотвратимым.