Страница 86 из 135
Гесс был убежден, что его держат в заключении, чтобы выбить из него английские мирные предложения «такого рода, которые в здравом уме… никогда не согласился бы передать». И все же он не поддавался давлению – и ради собственной совести, и потому, что верил: Гитлер его не послушает. Задыхаясь от негодования, он писал: «Никогда бы не подумал, что в Англии я могу быть подвергнут тем ужасам духовных и физических пыток, что я описал в своем протесте… я ведь приехал в Англию, полагаясь на английскую справедливость!»
[637]
[Rudolf Hess to George VI. 13 November 1941. Royal Archives. RA/PSO/GVI/C/199/06.]
– и молил короля о сострадании.
Но и в этом его ждало разочарование. И пусть в декабре он отчаянно взывал: «Величайшее чудо, что я еще не помешался, но нужно спешить. Долго я не выдержу», – Хардинг докладывал Кадогану, что король прочел письмо (в «спешном и… скорее более, чем менее, точном» переводе самого личного секретаря) и оно не произвело на него ни малейшего впечатления. Он счел его не более чем бредом сумасшедшего. «У Гесса, очевидно, мания преследования, – прокомментировал он, – и я не думаю, что тут можно что-либо поделать»
[638]
[Hardinge to Alexander Cadogan. 12 January 1942. Royal Archives. RA/PSO/GVI/C/199/07.]
. Никаких дальнейших шагов ни по улучшению его содержания, ни по его допросам предпринято не было.
Благодаря политике Черчилля, дававшей газетам полную свободу действий, истории о прибытии Гесса и его связях с Гамильтоном, а через него – и с королем еще 80 лет оставались неиссякаемым источником скандалов и сплетен. После Нюрнбергского трибунала, где его признали виновным в преступлениях против мира и в заговоре с другими нацистскими лидерами, Гесс был осужден Советским Союзом и заключен в тюрьму Шпандау в Берлине. Он оставался в заточении до тех пор, пока в 1987 году, в возрасте 93 лет, ему наконец не удалось покончить с собой. Он так никогда и не объяснил, в чем, собственно, состояла его миссия, и любая дополнительная информация, выуженная из него тюремщиками, по сей день сокрыта в какой-нибудь современной Лубянке.
Гамильтон оставался лордом-стюардом до 1964 года, но его репутация навсегда была запятнана связями с Германией. Ходит апокрифический рассказ о том, как он пытался подать в отставку Черчиллю, сказав: «Господин премьер-министр, поскольку мое имя оказалось связано с Рудольфом Гессом, я считаю своим долгом покинуть пост лорда-стюарда двора Его Величества». На что премьер якобы ответил: «Ну что вы, мой мальчик, этого мы допустить не можем». Потерять одного лорда-стюарда было неприятностью; потерять второго – катастрофой. И катастрофы следовало избегать.
Как и у многих аристократов его круга, его верность королю и стране, возможно, была ослаблена восхищением перед Германией, но называть герцога Гамильтона предателем было бы все же преувеличением. Однако события мая 1941 года имели один неожиданный побочный эффект. Пока Гесс томился в Митчетт-Плейс, а скомпрометированный Гамильтон продолжал исполнять свои придворные обязанности, ФБР за тысячи миль оттуда получило от конфиденциального источника сведения, из которых следовало, что другой бывший житель Лиссабона напуган развитием событий и что надежды британцев, будто переезд на Багамы вывел его из-под удара, оказались тщетными. В донесении говорилось: «Герцог [Виндзорский] очень обеспокоен и боится, что его могут похитить немцы и обменять на Рудольфа Гесса»
[639]
[J. Edgar Hoover to Adolf A. Berle. 22 April 1942. FBI Archives. FBI HQ 65-31113-26.]
.
И все же страхи герцога – если о них сообщили верно – были напрасны. Интерес к его похищению угас. Теперь он был куда ценнее для немецкой разведки именно там, где находился.