Страница 85 из 135
И даже если Гамильтону и впрямь не сообщили о намерениях Гесса в апреле 1941 года, трудно поверить, что он, с его немецкими связями, совсем не догадывался, чего добиваются различные высокопоставленные нацисты. Их жажда мира с Британией была продиктована не альтруизмом или восхищением британским духом, а холодным расчетом. Гитлер готовил операцию «Барбаросса» – вторжение в Советский Союз, которое началось 22 июня 1941 года, – и он не хотел воевать на два фронта. Допрос Хаусхофера в гестапо не дал почти никакой ценной информации, но одно было ясно: фюрер не давал Гессу никаких поручений связываться ни с Гамильтоном, ни с Баклю. Последующий допрос Гесса лорд-канцлером заставил короля 11 июня записать в дневнике: «Саймон считает, что Гесс, без сомнения, прилетел сюда по собственной инициативе, а не по приказу или с разрешения Гитлера. Гесс пытался произвести на нас впечатление и предупредить, что Германия нас разобьет, а его “мирный план” – это лишь его искренняя попытка передать мысли самого Гитлера, высказанные тем в личной беседе».
К несчастью, душевное здоровье Гесса стремительно ухудшалось. И хотя король отмечал, что «у Гесса нет собственных идей, и он тут же сыплется, как только его просят разъяснить детали своего “плана”»
[630]
[George VI diary. 11 June 1941. Royal Archives.]
, тот тем не менее оставался достаточно compos mentis
[631]
[В здравом уме; вменяемый (лат.).]
, чтобы составить два пространных заявления о дурном обращении с ним со стороны британцев. В первом, от 5 сентября, он жаловался, будто ему давали «некое вещество, сильно действующее на мозг и нервы», которое и довело его до попытки самоубийства. Попытка, впрочем, не удалась: он лишь сломал бедро и оказался прикован к постели. Он утверждал, что британские военные врачи его фактически пытали, а на его жалобы отвечали: «Мы обращаемся с вами так же, как гестапо обращается с людьми в Германии». Это и вынудило его написать: «Настоящим я заявляю британскому правительству самый решительный протест против обращения, которому я подвергся. Дело тем более серьезно, что речь идет о министре Рейха»
[632]
[Rudolf Hess statement. 5 September 1941. Royal Archives RA/PSO/GVI/C/199/03.]
.
Двумя неделями позже он попытался опровергнуть утверждения о систематическом жестоком обращении немцев с заключенными («Вернувшись в Германию, я прикажу расследовать изложенные факты. Я лично прослежу, действительно ли подчиненные вели себя так, как описывается, без ведома и вопреки воле руководства»). Однако тюремное заключение ничуть не изменило его идеологических убеждений. «Если не считать обычных уголовников, – писал он, – то узники концентрационных лагерей распространяли коммунизм в Германии и Австрии, либо прямо, словом и делом, либо косвенно – борясь с его антиподом, национал-социализмом. Коммунизм же, где бы он ни приходил к власти, утверждал как принцип чудовищный террор, сопровождаемый самыми зверскими пытками».
Описывая ужасы коммунистического режима в Венгрии («Священникам прибивали гвоздями шляпы к головам; им вырывали ногти; им выкалывали глаза с шутливым замечанием: “Зачем им на том свете зрение?”»), он возлагал вину за эти жестокости на привычного козла отпущения. «К моему сожалению, почти всегда в этом были виноваты евреи. Когда страну освободили от большевиков и многих из них осудили, по всему миру поднялся вой о “белом терроре”
[633]
[Белый террор – термин, исторически обозначающий репрессии и насилие со стороны контрреволюционных сил (в противоположность «красному террору» революционеров). В данном контексте Гесс имеет в виду антикоммунистические репрессии в Венгрии после падения Венгерской советской республики в 1919 году.]
, в то время как подлинные зверства были почти проигнорированы. Епископ Прохазка
[634]
[Прохазка – известный венгерский священнослужитель, печально известный своими ярыми антисемитскими взглядами. – Прим. автора.]
показывает, что так было всегда, как только возникала необходимость защищаться от евреев».
Свое заявление он завершил язвительным, хоть и далеким от фактов, рассуждением об относительности морали. «Поскольку британские подданные не затронуты, я отказываю Англии в праве вмешиваться в вопрос обращения с заключенными в Германии. В противном случае я вынужден буду потребовать такого же права и для Германии. И тогда Германия сделает своим делом расследование того, как англичане обращались с ирландцами в Ирландии, с индийцами в Индии или с арабами в Палестине… И если, как мне говорили, одной из военных целей Англии является закрытие концентрационных лагерей в Германии, то Германия должна будет сделать своей военной целью гарантию того, что Англия никогда более не создаст концентрационных лагерей для женщин и детей, как она то сделала поколение назад… во время Англо-бурской войны 20 000 женщин и детей погибли из-за условий, царивших в тех лагерях. Германия же никогда не отправляла женщин и детей в концентрационные лагеря»
[635]
[Rudolf Hess statement. 18 September 1941. Royal Archives. RA/PSO/GVI/C/199/04.]
.
Ни одно из его заявлений не возымело действия. В итоге армейский психиатр признал Гесса невменяемым; тот, как рассказывают, отчаянно кричал: «Король Англии никогда не допустит, чтобы такое случилось!»
[636]
[Colonel M. Rees. minutes. 19 August 1941. National Archives. FO 1093/12.]
– когда ему насильно вводили успокоительное. И все же 13 ноября он обратился к королю с последней, отчаянной мольбой о помощи и, быть может, о сострадании. «Взывая к защите, обещанной Вашим Величеством, я обращаюсь к Вам, ибо не верю, что британское правительство позаботится о наказании виновных и коренном изменении обращения со мной… Премьер-министр лично принимал все решения, касающиеся меня. С ним приходится согласовывать даже мелочи». Он просил учредить королевскую комиссию для расследования его дела под председательством Гамильтона и умолял, чтобы тому разрешили посетить его, за неимением других контактов с друзьями или семьей, – и описывал свое положение как «зловещий заговор с целью замучить человека и, возможно, погубить его здоровье до конца жизни так, чтобы те, кому вверена его защита, либо не знали об этом, либо не верили в это».