Страница 70 из 135
Вероятнее всего, это было не столько проявлением прагматизма, сколько попыткой самооправдания. Несмотря на всю помощь, которую Шелленберг получал от прогерманских элементов и в Португалии, и в Испании, у него попросту не было реальной возможности похитить одного из самых знаменитых людей в мире. Он подумывал о том, чтобы обстрелять окна резиденции герцога или даже подложить на борт «Экскалибура» (Excalibur) – корабля, на котором они должны были отплыть 1 августа, – бомбу с часовым механизмом, которую бы вовремя обнаружили, чтобы сорвать отъезд. Но он отверг обе идеи, рассудив, что подобные действия, скорее всего, лишь укрепят «Вилли» в его желании уехать, а не заставят остаться в Португалии еще на месяц.
Эдуард тем временем ничего не знал об этих зловещих планах, но чувствовал: что-то неладно. В одном из донесений португальской секретной службы того времени говорилось, что «герцог и герцогиня были глубоко встревожены сообщениями об английских интригах, плетущихся против них… они больше не чувствовали себя в безопасности»
[523]
[. Bloch. Operation Willi. P. 187–188.]
. Это лишь укрепило их намерение отправиться на Багамы, особенно после того, как Монктон добился, чтобы их в пути сопровождал детектив-сержант Гарольд Холдер из Скотленд-Ярда. По его словам, присутствие Холдера «было тем, чего герцогу не хватало»
[524]
[Dep Monckton Trustees 15.]
.
Операция «Вилли» была на грани полного провала. Пока Эдуард и Уоллис давали прощальный ужин в отеле Aviz, Шелленберг в отчаянии пытался изобрести хоть какую-то уловку, чтобы помешать их отплытию из Европы. Он попытался задержать их багаж на пути из Парижа в Лиссабон, заручившись неохотной помощью горничной Уоллис, Жанны-Маргариты Мулишон, но все эти ухищрения были не более чем перестановкой шезлонгов на тонущем «Титанике». Он добился поддержки Санту, чтобы тот убедил премьер-министра Салазара повлиять на герцога и герцогиню и уговорить их задержаться в стране. Но к тому моменту все его маневры были разве что символическими, призванными лишь показать Риббентропу и Гитлеру, что он не опускает рук, даже когда шансы на успех таяли на глазах
[525]
[Выяснилось, что Эдуард, по словам заместителя директора МИ-5 Гая Лидделла, «разработал с… Санту Сильвой некий шифр на тот случай, если потребуется его вмешательство, чтобы он мог прилететь из Флориды обратно в Португалию». Уже в августе он осведомлялся, существует ли такая возможность. И хотя некоторые биографы ухватились за этот факт как за «неопровержимую улику» его сговора с нацистами, более вероятно, что герцог, которому уже наскучило его багамское уединение, просто отчаянно искал любой способ вернуться в Европу. Как бы то ни было, его услуги так и не понадобились. – Прим. автора.]
.
И все же, в каком-то смысле, заговор уже увенчался успехом, да еще каким, – хотя сами его участники этого и не осознавали. Накануне отъезда герцог написал Черчиллю письмо, полное неблагодарной обиды: «Я, разумеется, не считаю свое назначение делом первостепенной важности, да Вы бы от меня этого и не ждали… Но поскольку очевидно, что король и королева не желают положить конец нашим семейным распрям, – а без этого я не мог бы принять пост в Великобритании, – то это, по крайней мере, временно решает проблему моего трудоустройства на время войны»
[526]
[Duke of Windsor to Churchill. 31 July 1940. Dep Monckton Trustees 18.]
. Так он и покинул Европу – побежденный и униженный; уже не «король в изгнании», а живой реликт ушедшей эпохи. О том, чтобы он мог сменить на троне своего брата, больше не могло быть и речи.
Перехитренный и усмиренный Черчиллем, ведомый своим старым другом Монктоном, Эдуард теперь отправлялся в ссылку, куда более горькую, чем та, что выпала на его долю в конце 1936 года. И его отъезд не был оплакан его бывшими подданными. При всех его попытках вернуть себе и Уоллис место на международной арене, он оказался не более чем анахронизмом: звездой немого кино в мире, который давно уже перешел на звук.
1 августа Шелленберг лишь молча наблюдал, как «Экскалибур» отчаливает от берега с Эдуардом, Уоллис и Монктоном на борту. И несмотря на все его разговоры о некоем драматическом решении в последнюю минуту, которое поможет ему достичь цели, у него не было никакой возможности помешать британской бюрократической машине, которая вновь взяла герцога и герцогиню под свой полный контроль.
Стоя в башенной комнате немецкого посольства и глядя, как ускользает его добыча, он мог, по крайней мере, утешаться достигнутым. Герцог, ободренный верой в то, что находится в кругу друзей, неоднократно, открыто и неосторожно поносил британское правительство и чернил своего брата-короля. Ему не нужно было вскидывать руку в нацистском приветствии или клясться в верности Гитлеру – одних его комментариев было достаточно, чтобы обеспечить немцам пропагандистский триумф. В то же время благонадежность Эдуарда теперь вызывала такие сомнения у его бывшего друга Черчилля, что ему пригрозили дисциплинарными мерами – вплоть до ареста, – если он ослушается прямого приказа.
Королю же Монктон представил весьма приглаженный отчет о произошедшем. 6 августа тот записал в своем дневнике: «Д. хотел остаться в Лиссабоне до 14-го, так как некий испанец, зять Примо де Риверы, последнего премьера роялистской Испании, рассказал [Д.] невероятную историю о заговоре с целью его убийства на Багамах по приказу нашего правительства. И Д. поверил, что такое возможно. [Монктон] встретился с испанцем и заявил, что не может передать подобную историю правительству на родине. Разумеется, испанец, будучи фалангистом, хотел использовать Д. и удержать его в Европе. Уолтер сказал мне, что у Д. иные, чем у нас, взгляды на войну и что он был бы вполне готов пойти на мир». Вывод короля был таков: «Поведение Д. эгоистично, ибо все, ради чего он теперь живет, – это его частная и комфортная жизнь»
[527]
[George VI diary. 6 August 1940. Royal Archives.]
. Мысль о том, что его брат мог быть настоящим предателем, была слишком чудовищна, чтобы ее рассматривать, не говоря уже о том, чтобы доверить ее бумаге, даже в личном дневнике.