Страница 56 из 135
Тем не менее в своем отчете о визите Баклю счел уместным заявить о существовании «желания улучшить англо-германские отношения», попутно жалуясь Батлеру на «вест-эндские сплетни и антигерманские предрассудки», царящие в Британии. В качестве главных виновников он выделил Черчилля и Идена
[415]
[О котором король поначалу отзывался весьма пренебрежительно. 11 сентября 1939 года он записал в дневнике: «Нахожу, что с [Иденом] трудно вести беседу, и он не внушает мне доверия». – Прим. автора.]
, назвав их примерами тех, кто «на самом деле с самого начала презирал саму возможность компромисса или рассмотрения любых доводов противной стороны, тем самым лишь приближая войну»
[416]
[Buccleuch to Rab Butler. 24 April 1939. Buccleuch Papers // Bouverie. P. 331.]
.
Хардинг пришел в ярость от такого неуместного «посредничества». 3 мая Ченнон с нескрываемым злорадством докладывал: «[Уолтер] получил серьезную взбучку от Алека Хардинга… они едва не дошли до рукоприкладства». Впрочем, Ченнон увидел в этом лишь демонстрацию границ влияния Хардинга. «Очевидно, он не так популярен и всесилен, как я полагал»
[417]
[. Cha
. А 5 мая Баклю и вовсе удостоился 35-минутной аудиенции у короля, о чем Ченнон триумфально заявил: «[он] внимательно выслушал все, что сказал Уолтер, и был впечатлен этим, так что утрись, дерьмо Хардинг. Уолтер теперь его ненавидит и намерен сказать об этом Кентам, с которыми он обедает»
[418]
[Ibid. 5 May 1939.]
.
Впрочем, был один человек, избежавший презрения Баклю (а заодно и Ченнона), – и это был Чемберлен. В августе 1939 года премьер-министр писал Баклю: «Мы переживаем тяжкие времена, но я все же надеюсь, что нам удастся избежать наихудшего сценария»
[419]
[Chamberlain to Buccleuch. 30 August 1939. Buccleuch Papers // Bouverie. P. 373.]
, – и даже выразил надежду поохотиться с ним на куропаток, как только угроза конфликта будет предотвращена. Увы, куропатки остались целы. Четыре дня спустя была объявлена война.
Девять дней спустя после начала войны Баклю совершил очередной провокационный жест: он присутствовал на встрече в доме герцога Вестминстерского в компании таких отъявленных симпатизантов фашизма, как лорд Моттистоун и сэр Филип Гиббс. На повестке дня стоял вопрос о немедленном прекращении военных действий между двумя столь расположенными друг к другу нациями, как Британия и Германия. Не меньшей дерзостью было и то, что в начале 1940 года лорд-стюард написал Черчиллю, предложив кандидатуру Геринга в качестве посла мира между двумя странами. Он сокрушался, что война, начатая против Гитлера, переродилась в войну против всей Германии. И все же он был не одинок в своем убеждении, будто страна ввязалась в этот разрушительный и безнадежный конфликт лишь по неосмотрительности и из-за сомнительного желания защитить нацию, с которой ее не связывали ни исторические, ни кровные узы.
Будь Баклю безоговорочно предан королю и Британии, о конфликте интересов не могло бы быть и речи. Но его симпатии, судя по всему, принадлежали другой стороне. 12 декабря 1939 года он направил монарху поразительное письмо – послание, которое, стань оно достоянием гласности, вполне могло бы повлечь за собой обвинения в государственной измене. Признавая, что его поведение в прошлом году было «вероятно, недостойным лорда-стюарда двора Королевского Величества», он намекал, что его отставка теперь предрешена, потому что ему «все труднее строго следовать правилам и обычаям, которые налагает на меня [его] положение».
Затем он прямо объяснил, почему это бремя стало для него столь тяжким. «Я вряд ли дерзну излагать Вашему Величеству слишком много личных мнений, – писал он, – но их разделяет все растущее число самых преданных Ваших подданных, и среди них немало мудрых и выдающихся граждан. Я, как и многие другие, испытал горькое разочарование оттого, что в начале прошлого лета не было предпринято более настойчивых и целенаправленных усилий для установления тесного контакта с немецкими лидерами. Не было и попытки обсудить все на равных, о чем так просили из Берлина, – обсуждения, которое могло бы предотвратить разрушение Польши и ужасы этой войны. Вместо этого все ждали до последней минуты, когда любые переговоры стали уже безнадежны».
Он сокрушался о том, что «великие усилия нашего премьер-министра были в значительной мере сведены на нет как некоторыми нашими же газетами и общественными деятелями, так и действиями, управляемыми из Берлина». И с сожалением добавлял, что «никто не счел нужным способствовать и в полной мере использовать голландско-бельгийскую мирную инициативу, чтобы подтолкнуть Лондон и Берлин к конкретным предложениям, которые могли бы принести Европе приемлемый мир». А затем он четко изложил свои истинные желания, сводившиеся, по сути, к еще более тесному союзу с нацистской Германией. «Это трагедия, – писал он, – что нынешняя горечь, враждебность и все положение дел в целом – это лишь результат взаимных подозрений и недопонимания, которые разжигаются газетными кампаниями, слухами, оскорблениями и пропагандой, – не говоря уже об отдельных аспектах внутренней и внешней политики нынешних правителей Германии. Козырь оказался в руках тех, кто был убежден в необходимости войны, а некоторые ее даже жаждали. Именно они и убедили лорда Галифакса и других, будто Гитлер и нацисты одержимы идеей мирового господства и порабощения Британии и что с ними нужно сражаться не на жизнь, а на смерть. И пусть для многих немцев это нормальное проявление честолюбия, никакой неминуемой или хотя бы быстро приближающейся опасности определенно не существовало. Обычная дипломатия, подкрепленная толикой силы и сотрудничеством с Германией на равных – чего так явно хотел и к чему стремился сам Гитлер, – не позволила бы этой опасности стать реальностью. Утверждение, что нашей свободе угрожали, было в лучшем случае полуправдой».