Страница 44 из 135
Как бы то ни было, бывшие подданные герцога могли услышать его выступление на коротких волнах Эн-би-си, и потому вечером 8 мая, в 10 часов, многие с нетерпением замерли у своих приемников. Воспользуется ли Эдуард этим шансом, чтобы сделать громкое политическое заявление, а может, и объявить о своем возвращении в Британию? Или же он выступит с решительной поддержкой своего брата и Чемберлена? В любом случае его речь грозила затмить освещение визита короля в Канаду и США, в очередной раз продемонстрировав его талант попадать в центр внимания через черный ход.
В итоге его выступление не оказалось мятежным, но не принесло и пользы. Он не упомянул по имени ни Чемберлена, ни брата, вместо этого рассуждая о том, что «мир – вопрос слишком важный для нашего счастья, чтобы делать его предметом политики», и заявляя, что «в современной войне победа достанется лишь силам зла». Кого именно герцог причислял к «силам зла», осталось неясным, поскольку он в одном предложении хвалил и немцев, и британцев, и американцев, и французов, говоря: «нет такой страны, народ которой хотел бы войны… международное взаимопонимание не всегда рождается во всех странах одновременно».
Во второй части речи он, возможно, впервые публично изложил свое кредо. Он выразил стремление к миру во всем мире, намекая, что сам мог бы стать послом доброй воли, приносящим гармонию туда, где царит раздор. При этом он делал завуалированные отсылки к собственному положению, но столь тонко, что лишь человек, близко знакомый с его злоключениями, мог понять, о чем идет речь. Он говорил, что «проблемы, волнующие нас сейчас, – это лишь отражение в большем масштабе зависти и подозрений нашей повседневной жизни» и что «в наших личных контактах мы все стремимся жить в гармонии с ближними».
Он язвительно отозвался о «главах правительств» и их «публичных заявлениях… о том, что война губительна для благополучия их народов». И с гневом заявил, что «пагубная пропаганда» (под которой он, вероятно, подразумевал любое нелестное для себя освещение в прессе) «имеет свойство отравлять умы народов мира». Он с праведным видом отметил: «Я лично осуждаю… использование таких терминов, как “окружение” и “агрессия”… они лишь разжигают те самые опасные политические страсти, которые мы все должны стремиться унять». То, что именно Гитлер демонстрировал и «окружение», и «агрессию», он упоминать не стал.
В своем заключительном слове герцог, подобно Кассандре
[313]
[Кассандра – в древнегреческой мифологии дочь троянского царя Приама, наделенная даром пророчества, но одновременно проклятая богом Аполлоном так, что ее предсказаниям никто никогда не верил.]
, представил себя человеком, который, воочию узрев ужасы войны, теперь предлагает путь к миру. «Во имя павших в прошлой войне я призываю всех политических лидеров к решимости… мир еще не оправился от последствий той бойни… величайший успех любого правительства в его национальной политике – ничто в сравнении с триумфом спасения человечества от ужасной судьбы, что нависла над ним сегодня». И даже используя риторическую фигуру литоты
[314]
[Как известно, этот прием был продемонстрирован в речи Марка Антония в «Юлии Цезаре». – Прим. автора.]
, чтобы сказать: «не мне выдвигать конкретные предложения… это дело тех, кто имеет власть вести свои народы к большему взаимопониманию»
[315]
[. Bloch. P. 313–314.]
, он совершил эффектное и своевременное возвращение в публичную жизнь
[316]
[Остается неясным, кто, если вообще кто-то, помогал Эдуарду составлять выступление. Нет никаких записей о том, что он просил помощи у Монктона или Черчилля, и его официальный биограф, Филип Зиглер, предполагает, что он написал его полностью сам. Если так, то это можно рассматривать как его нефильтрованные мысли. – Прим. автора.]
.
После того как шум утих, те, кто слышал выступление, в целом приняли его хорошо. Бейт писал герцогу: «Вы никогда не говорили лучше… это было великое сочетание слов, времени, места и обстоятельств – трогательно и безупречно»
[317]
[Ibid. P. 138.]
. Эдуард получил тысячи писем поддержки, в том числе от таких разношерстных личностей, как лорд Альфред «Бози» Дуглас, видный республиканец Джон Фостер Даллес и активистка за права женщин Мэри Стоупс. Опрос Гэллапа показал, что 61 % населения теперь выступает за возвращение Виндзоров в Британию, 23 % – не определились, и лишь 16 % были против.
Однако выступление понравилось далеко не всем. Некоторые сочли его попыткой отвлечь внимание от визита короля и королевы – Ченнон назвал речь «прекрасным выступлением», но «несвоевременной» и «чрезвычайно бестактной»
[318]
[. Cha
, – что, на сей раз, было несправедливо. Соглашаясь на просьбу Бейта, Эдуард не знал о датах их поездки, а когда понял, что они совпадут, отменять что-либо было уже поздно. Тем не менее даже ранее лояльная Daily Express назвала его поступок ошибкой, предположив, что он вторгся в сферу, являющуюся прерогативой не его, а монарха. Герцог Кентский был еще резче. 16 мая он писал королю об их общем брате: «Какой же он глупец, и какие у него никудышные советники; все в ярости, что он сделал это сразу после вашего отъезда». Кент отметил и отсутствие упоминаний о правящем монархе – «упомяни он вас, все было бы не так плохо», – и поставил под сомнение саму цель речи: «Зачем он транслировал эту мирную проповедь на одну лишь Америку, где и так не собираются воевать, – ума не приложу»
[319]
[Duke of Kent to George VI. 16 May 1939. Royal Archives. RA/GVI/PRIV/RF/02.]
.
И пусть Эдуард был либо наивен, либо ему просто не повезло со временем, те в Британии, кто считал неуправляемого бывшего монарха опасным, были недовольны его возвращением на международную арену. Хардинга выступление разгневало, и он заявил, что «сама мысль о том, что это может принести хоть малейшую пользу, просто смехотворна».
Но каковы бы ни были его заявления, герцог публично напомнил тем, кто пытался ему помешать, что он не станет – да и не сможет – просто томиться в изгнании, лишенный возможности высказать свое мнение о международной обстановке. Это высокомерие делало его одновременно и непредсказуемым, и, по мере приближения войны, опасным. В то время, когда прозрачность намерений видных общественных деятелей была критически важна, его истинные устремления оставались туманны.