Страница 35 из 135
. В тот же день он подготовил для короля меморандум, в котором без всяких сантиментов обрисовал ситуацию: «Общественное мнение уже расценивает случившееся как полную, пусть и неизбежную, капитуляцию. Если немецкие войска оккупируют судетские области на несколько недель раньше, это мало что изменит, и такого обострения будет недостаточно, чтобы нация единодушно выступила за войну. Посему правительству следует заключить с Гитлером наилучшее из возможных соглашений уже сейчас, даже если это повлечет за собой пересмотр границ Чехословакии с Польшей и Венгрией».
Затем Хардинг перешел к планам на будущее. «Жизненно необходимо, – писал он, – дать ясно понять, что страна никогда более не должна испытать подобного унижения и что любая дальнейшая агрессия со стороны диктаторов натолкнется на силовой отпор. Поэтому правительству следует предложить перевести промышленность на новые рельсы, чтобы производить столько же самолетов, сколько и Германия, coûte que coûte
[249]
[Любой ценой (фр.). – Прим. автора.]
, а также ввести ограниченную форму всеобщей воинской повинности исключительно в целях обороны и защиты от воздушных налетов».
С удивительной прозорливостью он затронул и вопрос о политическом составе будущего военного кабинета. «Правительство, – писал он, – следовало бы в то же время реконструировать, включив в него тех, кто и ранее ратовал за сопротивление планам диктаторов, а также оппозиционных либералов и, по возможности, немного свежей крови со стороны. Лейбористская оппозиция, скорее всего, предпочтет остаться в стороне от правительства, но они, без сомнения, выразят готовность сотрудничать в деле укрепления демократии перед лицом диктатуры». И, намекая на очевидную слабость Чемберлена, он добавлял: «Они, разумеется, могут и не захотеть распространять [свое сотрудничество] на нынешнего премьер-министра»
[250]
[Hardinge memorandum. 23 September 1938. Hardinge Papers. U2117 (Acc 2866).]
.
Но худшее было еще впереди. Уже к 25 сентября Хардинг докладывал, что Стэнли находится на грани отставки. Причина, по его словам, была в том, что «в народе крепнет мнение, будто идти на дальнейшие уступки нельзя… поскольку Гитлер не предложил ничего взамен “англо-французского плана”, этот план нельзя считать вкладом в европейский мир, а ведь это было единственным основанием, на котором его можно было представить на суд нации»
[251]
[Hardinge to Helen Hardinge. 25 September 1938. Hardinge Papers. U2117 (Acc 2866).]
.
Но одного патриотизма для борьбы с такой угрозой было мало. Дафф Купер на заседании кабинета отверг заверения Чемберлена в порядочности Гитлера и назвал нацистскую Германию «возможно, самой грозной силой, когда-либо господствовавшей в Европе»
[252]
[Cabinet Minutes. 17 September 1938. CAB 23/95/3/72–86.]
. Это был не тот кризис, который можно было уладить красивыми словами и пламенными речами. 22 сентября премьер-министр вновь полетел в Германию на встречу с фюрером – лишь для того, чтобы услышать новый ультиматум: Гитлер теперь требовал, чтобы чехи покинули спорную территорию к 28-му числу. Казалось, им вертели, как марионеткой, но он все еще пытался нащупать путь к миру, даже начав прозревать, с кем имеет дело.
25 сентября, за обедом в Букингемском дворце, он с горечью признался королю в своем унижении. Теперь он описывал Гитлера куда более жестко: как поджигателя войны, выдвигающего безумные и невыполнимые требования, и предупредил монарха, что конфликт становится практически неизбежным. Иллюзии рассеялись и у Галифакса: он больше не верил в политику умиротворения и настоял, чтобы Чемберлен выдвинул ультиматум. Если Гитлер не согласится на урегулирование путем переговоров, Британия и Франция выступят единым фронтом на стороне Чехословакии. А это означало войну.
Война казалась неизбежной, и 26 сентября Хардинг мог лишь с горечью констатировать: «Это самый черный день. Настроения и в нашей стране, и во Франции резко ожесточились против немецких требований… Похоже, теперь придется идти до конца. Да и можно ли иначе? Жизнь в последний год стала невыносимой из-за постоянного страха и угроз войны, а я, как вы знаете, всегда считал, что, пока существуют диктатуры, человечество не сможет жить в мире и процветании». Гитлера он описал как «полного безумца» и добавил: «…единственное, что гарантированно рухнет, если грянет война, – это нацизм»
[253]
[Hardinge to Helen Hardinge. 26 September 1938. Hardinge Papers. U2117 (Acc 2866).]
.
Несмотря на это, король продолжал наивно верить, что его личное обращение к фюреру возымеет действие. Чемберлену с трудом удалось его от этого отговорить, после чего 27 сентября король сообщил королеве Марии о предложенном компромиссе: Германия оккупирует часть Чехословакии, а остальная территория получит самоуправление. «Если Гитлер откажется, – заметил он, – мы окончательно убедимся, что он
безумец
… Как же это все тревожно – это ужасное ожидание худшего»
[254]
[. Bradford. P. 276.]
. Хардинг, однако, и к этому компромиссу отнесся скептически. Он утверждал: «Если нам удастся избежать открытого противостояния – а уму непостижимо, что мировая война может разразиться из-за столь ничтожной разницы, – то главная опасность будет в том, что мы все расслабимся и начнем говорить, какие немцы миролюбивые и что перевооружаться нам ни к чему». И в заключение предостерег: «За нашими прогерманскими друзьями придется очень внимательно присматривать»
[255]
[Hardinge to Helen Hardinge. 28 September 1938. Hardinge Papers. U2117 (Acc 2866).]
.
Война, которую все так отчаянно пытались предотвратить последние 20 лет, казалось, стояла на пороге. В Гайд-парке уже рыли окопы, школьникам раздавали противогазы, а уставший Чемберлен в своем обращении к нации назвал ситуацию «ужасной, фантастической [и] невероятной». И в тот же день, когда королева Елизавета спускала на реке Клайд на воду корабль, названный в ее честь, она попыталась вселить в свой народ мужество: «У меня для вас послание от короля. Он велит народу этой страны не унывать, несмотря на темные тучи, сгустившиеся над ним… Он твердо знает, что, как и во все былые критические времена, люди сохранят холодный рассудок и храброе сердце»
[256]
[. Vickers. P. 181.]
. Это послание, сочиненное Хардингом, не блистало поэтическими красотами. Но оно напомнило нации: какие бы компромиссы и ухищрения ни выдумывали политики, королевская семья останется несокрушимым маяком надежды, порядочности и чести для своей страны и для всего мира.