Страница 33 из 135
На том этапе король, всецело доверяя Галифаксу и Чемберлену, безоговорочно поддерживал политику умиротворения. 22 июня Ченнон занес в свой дневник: «Король – человек здравомыслящий и настроен против Энтони Идена». Того самого Идена, который, по замечанию Ченнона, «за два года доставил больше хлопот, чем любой другой министр иностранных дел со времен Пальмерстона»
[223]
[. Cha
. Однако мировоззрение монарха было обусловлено влиянием этих двух отцовских фигур. Они неустанно твердили ему, что война обернется чудовищной катастрофой и что нужно сделать все возможное для ее предотвращения, не в последнюю очередь потому, что страна не готова к конфликту ни финансово, ни в военном плане. А тем, кто мог бы предложить ему иной взгляд – включая Купера и Черчилля, – просто не давали высказать свои еретические мнения
[224]
[Хардинг также был противником умиротворения, но, по-видимому, он не пытался повлиять на мнение короля. – Прим. автора.]
.
В 1801 году, в разгар битвы при Копенгагене, лорду Нельсону приказали прекратить сражение, грозившее обернуться катастрофой. В ответ он приставил подзорную трубу к своему незрячему глазу и произнес свою знаменитую (хоть и апокрифическую) фразу: «Корабли? Не вижу никаких кораблей»
[225]
[Дословная, хотя и менее лаконичная, цитата звучит так: «Фоли, вы знаете, что я потерял глаз, и имею право иногда быть слепым. Я действительно не вижу сигнала». – Прим. автора.]
. В тот раз гениальная тактика Нельсона принесла победу. Но Чемберлен был не Нельсон, и его упрямое нежелание видеть угрозу, нависшую над Британией и Европой, выставляло его человеком, оторванным от жизни. Когда 26 августа его визит в сырой и холодный Балморал был прерван экстренным заседанием кабинета в Лондоне, он лишь молча слушал, как Галифакс говорил: «Единственным сдерживающим фактором, который, вероятно, сработает, будет заявление о том, что в случае вторжения Германии в Чехословакию мы объявим ей войну»
[226]
[. Bouverie. P. 233.]
.
Однако стоило лишь упомянуть о таком курсе, как против него немедленно восстал сэр Невил Гендерсон, британский посол в Германии. Гендерсон, которому к тому времени пора было бы уже прозреть, высказал предположение, что Гитлер на самом деле хочет мира, а не войны, и что любая эскалация лишь «укрепит позиции экстремистов в ущерб умеренным»
[227]
[Ibid.]
. Предпочтя проигнорировать тот факт, что главным экстремистом был сам Гитлер, Чемберлену удалось добиться своего: кабинет, в отсутствие Даффа Купера, единодушно постановил не выдвигать никаких угроз или ультиматумов. После чего он вернулся в Балморал, чтобы заверить короля и королеву, что все слухи о неминуемой войне, доходящие до них из газет и от придворных, – не более чем пустые домыслы.
И все же, даже когда 1 сентября 1938 года Daily Express лорда Бивербрука, получив утечку с заседания кабинета
[228]
[Вероятно, от министра внутренних дел, сэра Сэмюэля Хора, который годами брал у Бивербрука деньги в обмен на подобную информацию. – Прим. автора.]
, трубила на весь мир: «ВОЙНЫ НЕ БУДЕТ!» и расхваливала Гитлера как «человека исключительной прозорливости», а сам Чемберлен 6-го числа успокаивал короля, что «события развиваются очень медленно», – фюрер уже привел в действие свой план вторжения в Чехословакию. 12-го числа он готовился к выступлению перед своим народом в Нюрнберге. С пылом евангелического проповедника он вещал о том, что судетские немцы
[229]
[Этнические немцы, проживавшие в то время в Чехословакии. – Прим. автора.]
жаждут самоопределения, но им угрожают деспотичные чехи, которые мечтают ни больше ни меньше как об «уничтожении» мирного немецкого населения. Так он облек свои действия не в форму акта агрессии, а в видимость прискорбного, но неизбежного шага. Толпа ревела от восторга и скандировала: «Мы пойдем за нашим вождем!» Однако некоторых из присутствовавших англичан его риторика убедила куда меньше. Политик и бывший министр по делам колоний Лео Эмери назвал «неистовый тон» речи и «яростные вопли толпы» ужасающими и заявил: «Мы не должны оставлять [немцев] в сомнении относительно нашей позиции»
[230]
[. Barnes and Nicholson. P. 508.]
.
Теперь Чемберлен был вынужден действовать. 14 сентября он отправился в Германию на свою первую встречу с Гитлером с глазу на глаз. Он сообщил фюреру: «Ввиду все более обостряющейся ситуации, я намерен немедленно прибыть к вам на встречу, чтобы попытаться найти мирный выход». Гитлер пришел в восторг и, по слухам, воскликнул: «Я будто с неба упал!»
[231]
[. Bouverie. P. 245.]
И в этот миг за спиной Чемберлена стояла вся Британия. Ченнон назвал это «одним из самых благородных и вдохновляющих поступков в истории… придется перерыть все анналы, чтобы найти подобный пример». Он добавлял: «Конечно, теперь решение будет найдено. Своим воображением и практическим чутьем Невилл спас мир. Я потрясен!»
[232]
[. Cha
Пока Чемберлен был в отъезде, король, встревоженный стремительным развитием событий, поспешил вернуться из Балморала в Букингемский дворец. Чувствуя свое бессилие, но желая хоть как-то повлиять на ситуацию, он сообщил Галифаксу, что, по идее Хардинга, написал Гитлеру письмо «от одного бывшего военнослужащего другому» с мольбой сделать все возможное для предотвращения новой войны. Галифакс, прекрасно понимая, что такое послание фюрера лишь позабавит, тактично посоветовал королю дождаться возвращения премьер-министра и сперва посоветоваться с ним. Но монарх вместо этого отправил Чемберлену письмо, в котором восхвалял его «мужество и мудрость» и выражал надежду на мирный исход.
Вскоре стало очевидно, что Чемберлена, а с ним и всю Британию, попросту обвели вокруг пальца. И пусть 16 сентября Ченнон писал, что «встреча Чемберлена и Гитлера, похоже, увенчалась грандиозным успехом»
[233]
[Ibid.]
, – это было лишь самообманом. Премьер-министр, как и Галифакс, не был впечатлен внешностью фюрера, презрительно назвав его «совершенно невзрачным» и «самой заурядной шавкой, какую он когда-либо видел»
[234]
[. Bouverie. P. 250.]
. Но Гитлер, упиваясь своим праведным гневом, довел себя до исступления.