Страница 30 из 135
. Сообщить эту новость герцогу он поручил Монктону, а сам отправился принимать французского премьер-министра Эдуара Даладье. Тот в апреле прибыл в Англию в отчаянной попытке заручиться поддержкой единого фронта для защиты Чехословакии от Гитлера. Усилия его оказались тщетны: Чемберлен и Галифакс были непреклонны в своем решении не рисковать вступлением в войну из-за подобного вопроса. Разочарованный Даладье, в свою очередь, не был впечатлен ни королем, ни королевой, назвав его «кретином», а ее – «непомерно амбициозной женщиной, готовой пожертвовать любой страной в мире, лишь бы оставаться королевой Елизаветой Английской»
[202]
[. Bradford. P. 269.]
.
Узнав о королевском оскорблении, Эдуард пришел в ярость. Он и Уоллис были отвергнуты французским обществом, на гостеприимство которого они так рассчитывали. Ченнон с сочувствием писал: «Вечер за вечером они ужинают в полном одиночестве, игнорируемые французами, позабытые англичанами… он так одинок и так смертельно скучает». Уоллис изливала горечь в письмах к тете: «Каких только снобов не производит на свет этот мир, и с каким же обращением приходится сталкиваться, стоит лишь утратить власть»
[203]
[. Bloch. The Reign & Abdication of Edward VIII. P. 128.]
. И все же, как отмечал тот же Ченнон, герцог по-прежнему оставался «очень прогермански настроенным». Он был убежден, что, останься Эдуард на троне, никакого австрийского переворота
[204]
[12 марта 1938 года Гитлер ввел свои войска в Австрию, фактически установив контроль над страной. Это событие известно как аншлюс. – Прим. автора.]
не случилось бы, ведь он смог бы лично воззвать к Гитлеру. И герцог, без сомнения, разделял это лестное мнение Ченнона о своих способностях.
Публичное примирение с королем, невзирая на их личные чувства, могло бы стать для Эдуарда важным шагом на пути к реабилитации. Но и в этой оливковой ветви ему было отказано. В итоге стороны пришли к компромиссу: в знак доброй воли король согласился на финансовое урегулирование в размере 25 000 фунтов в год, а Эдуард, в свою очередь, выразил этим удовлетворение. В соответствии с договоренностью, 30 апреля он написал из Версаля «дорогому Берти»: «Мы с Уоллис… приложили все усилия, чтобы понять причины, которые привели Вас к такому решению», и подтвердил свое согласие покинуть Францию, как того и просили.
Но обида его никуда не делась. «Мы были бы нелюдями, – процедил он, – если бы не переживали глубоко все то, что с нами сделали за последние 16 месяцев. И мы, разумеется, надеялись, что подобное обращение прекратится. Несомненно, настала пора для некоего официального жеста в наш адрес здесь, на континенте, где мы находимся исключительно из уважения к Вам. Этот жест покажет, что Вы, как король, требуете, чтобы к нам… “относились с должным вниманием и уважением”. Это положит конец унижениям, которым мы постоянно подвергаемся, – унижениям, что бросают тень не только на нас лично, но и на всю королевскую семью».
Он потребовал «надлежащего признания нашего статуса – статуса вашего брата и вашей невестки», а затем заключил: «Мы, откровенно говоря, считаем, что официальный прием в нашу честь у вашего дипломатического представителя в Париже давно назрел. Если бы хоть на миг могло показаться, что такое предложение способно как-то повредить Вашему статусу, оно бы никогда не прозвучало. Напротив, я убежден, что при должной организации это лишь улучшит обстановку во время Вашего государственного визита»
[205]
[Duke of Windsor to George VI. 30 April 1938. Royal Archives. RA RA/GVI/PRIV/01/02/11.]
. Уоллис была куда откровеннее. 9 мая она писала тете: «Король считает, что встреча с герцогом станет для него слишком большим нервным потрясением, – вот уж очаровательный маленький негодяй», и что «герцог в очередной раз облегчает всем жизнь»
[206]
[. Bloch. The Reign & Abdication of Edward VIII. P. 128.]
.
Был достигнут компромисс. Фиппс согласился пригласить Эдуарда и Уоллис на ужин в посольство; Галифакс, со своей стороны, обеспечил присутствие высокопоставленных и безупречных с точки зрения репутации членов французского правительства; а Монктон доложил королю: «Я чувствую, что это станет реальным шагом к примирению, который в значительной мере снимет беспокойство Его Величества по этому поводу»
[207]
[Monckton to George VI. 11 May 1938. Dep Monckton Trustees 16.]
. Монктон также отговорил герцогскую чету от летнего визита в Хаммамет близ Туниса, сославшись на то, что «у этого места крайне сомнительная репутация»
[208]
[Monckton to Duke of Windsor. 20 May 1938. Dep Monckton Trustees 16.]
, и в начале июня они вместо этого отправились в Антиб. Король же написал Эдуарду сухое, формальное письмо: «Надеюсь, ужин в посольстве придется Вам по вкусу… Я очень рад, что Вы согласны со мной: наш государственный визит в Париж – не самый подходящий момент для нашей встречи после всего, что случилось. Но надеюсь, в будущем мы сможем устроить ее в более спокойной обстановке». И в заключение добавил: «Я весьма доволен тем, как уладились наши финансовые дела. Это потребовало времени, но нужно было многое решить». Он мог позволить себе быть великодушным. В конце концов, он победил, а его неудобный брат был отодвинут в сторону.
Герцог и герцогиня Виндзорские были вне поля зрения, вне мыслей и вне досягаемости. Возвращение в Англию казалось таким же призрачным, как и прежде. И если бы герцог вдруг вспомнил слова своей матери, брошенные в день отречения – «Отказаться от всего… ради этого», – он, быть может, даже согласился бы с ней.
А тем временем король и королева готовились к своему визиту во Францию. Поездку, однако, пришлось отложить: 23 июня скончалась мать королевы, леди Стратмор, и эта потеря ее потрясла. Герцог прислал официальные соболезнования, и королева с облегчением отметила, что они исходили лишь от него одного, а не от Уоллис, ее bête noire
[209]
[Буквально «черный зверь»(фр.). Выражение используется для обозначения кого-либо или чего-либо, вызывающего особую неприязнь, ненависть или раздражение.]
. Ее данью трауру стал не традиционный черный наряд, который в Париже выглядел бы слишком уныло, а ослепительно-белый ансамбль от кутюрье Нормана Хартнелла, придавший ее облику неожиданный оттенок гламура.