Страница 124 из 135
Сама перспектива того, что Эдуард соизволит куда-либо отправиться, приводила в ужас любую страну, которой грозило его принять. Личный секретарь Идена, Оливер Харви, сообщал, что Рене Массильи, французский посол в Великобритании, был «крайне смущен» предположением, будто герцог и герцогиня могут вернуться на свою виллу на юге Франции, – «ввиду некоторых знакомств, которые у них [там] были». Он умолял, чтобы они держались подальше по крайней мере до конца войны. Харви отмечал: «[Массильи] опасался, что герцог и герцогиня попытаются возобновить знакомство со многими из тех, кто оказался коллаборационистом, и это создаст ситуацию в высшей степени неловкую».
Невольно напрашивается вопрос: что сталось бы с Эдуардом и Уоллис, веди они себя так же, но не будь у него спасительной брони королевского происхождения? Высокомерие, презрение и упрямство – пороки, присущие не только людям привилегированным, а грубый оппортунизм, который они оба так часто демонстрировали, хоть и был прискорбен, но преступлением не являлся. И все же их бравирование связями с нацистами, фашистскими симпатизантами и попутчиками было слишком явным и последовательным, чтобы списать его лишь на недальновидность. Возможно, называть Эдуарда «королем-предателем», как это делали некоторые биографы, – это преувеличение. Но нетрудно вообразить себе мир, в котором, лишенные своих тепличных преимуществ, герцог и герцогиня Виндзорские оказались бы не в роскошных покоях замка Ла-Кроэ, а в тюрьме Холлоуэй, по соседству с Освальдом Мосли и Дианой Митфорд.
Эдуард же продолжал упорствовать в заблуждении, будто его позиции в семье куда прочнее, чем были на самом деле. В письме Черчиллю от 3 октября он вновь выразил убеждение, что королевская семья просто обязана принять их с Уоллис на чашку чая, и без обиняков призвал премьер-министра выступить его союзником в этом вопросе. Он допускал, что «вряд ли эта встреча будет особенно радостной», но уверял, будто просит об этом «совершенно безболезненном» рандеву лишь с одной целью: утереть нос тем «злонамеренным кругам», что спекулируют на разладе в королевской семье со времен отречения. Он заканчивал письмо почти с ликованием: «Я буду крайне удивлен, если вы не сочтете мою меру лучшим лекарством в этой злосчастной ситуации и не решитесь посоветовать королю и королеве проглотить «виндзорскую пилюлю» хотя бы раз, какой бы горькой она им ни показалась на вкус!»
Но королевская семья и не помышляла глотать эту «виндзорскую пилюлю». Сохранившиеся с конца 1944 года записки и меморандумы свидетельствуют: король был бы совершенно счастлив не видеть брата еще лет десять и не намеревался принимать Уоллис ни в каком официальном качестве и ни при каких обстоятельствах. 9 ноября Ласселс писал, что «король, памятуя о том, как Г. В. не раз был до крайности груб и с королевой, и с королевой Марией, и с другими дамами королевской крови, считает [подобный жест примирения] в корне неверным, ибо он означал бы, что все отречение было ошибкой». Ласселс также полагал, что «сентиментальная верность» Черчилля Эдуарду зиждется на «трагически ложной предпосылке, а именно: будто он и впрямь знал герцога, – чего на самом деле никогда не было»
[920]
[. Lascelles. 9 November 1944.]
.
Королева Елизавета и королева Мария выступили единым фронтом. Они подписали совместное заявление об отказе принимать герцогиню – как сейчас, так и в будущем, – считая, что это полностью соответствует их позиции, занятой еще в 1936 году. Черчиллю же было недвусмысленно дано понять: он должен выбрать – либо это частное семейное дело, и тогда его вмешательство более нежелательно, либо дело государственное, и тогда ему придется выносить его на обсуждение кабинета со всеми вытекающими отсюда неловкостями. Как и во время кризиса отречения, личный конфликт грозил перерасти в дело государственной важности.
Так, в атмосфере сдержанного напряжения, дело и зашло в тупик. Ни одна из сторон не была готова ни к компромиссам, ни к уступкам, и потому застарелая вражда, тлевшая годами, лишь разгорелась с новой силой. И пока герцог готовился покинуть свой пост губернатора Багам, а король и королева молились о скорейшем окончании войны в Европе, конфликт между этими двумя непримиримыми натурами не выказывал ни малейших признаков разрешения. Лишь самый отъявленный оптимист мог бы поверить, что братья когда-нибудь смогут вновь обменяться хотя бы парой вежливых фраз.
Но шла война. А на войне случались вещи и куда более странные. И новые события, уже маячившие на горизонте, грозили перенести действия королевской семьи из области фарса в область подлинной трагедии.