Страница 73 из 75
Феликс сложил крылья, перья на загривке улеглись сами собой. Митинг кончился, и начался доклад. Между этими режимами он переключался без зазора.
— Докладываю, — отчеканил он. — Доклад относится к ночи со среды на четверг. Дежурила старший врач Смолина. Пункт первый. В ноль часов сорок минут Смолина извлекла из шкафа карту Мшистого, раскрыла её на стойке и произвела съёмку акта осмотра на личный телефон. Два снимка. Карту вернула на место.
— Погоди, —сказал я. — Какой именно лист? В карте их целая пачка.
— Акт осмотра при поступлении, — Феликс отвечал без запинки. — Двойной лист с печатью и схемой, где вы красной ручкой обвели шею. Снята лицевая сторона и оборот. Оба снимка она проверила на экране с увеличением.
— Она тебя видела? — я подошёл ближе к жерди.
— Я находился на антресоли, в тени. Полагаю, что нет. Утверждать не берусь.
Я кивнул ему, чтобы продолжал.
— Пункт второй. После съёмки Смолина проследовала в кладовку и прикрыла дверь, оставив щель. Я сменил позицию и наблюдал с косяка процедурной. Она стояла лицом к дальней стене, держала ладонь на штукатурке и говорила вполголоса. Слов я не разобрал. Продолжительность шесть минут, счёт вёл лично. В час ноль-ноль она записала в журнал, что обход выполнен и изменений нет.
— Ей кто-нибудь отвечал? — спросил я.
— Вслух никто. У меня в голове было пусто. Либо объект за стеной молчал, либо беседовал с ней одной. Установить не представилось возможным.
— А ты почему не вмешался? — спросил я. — Раньше ты бы с этого косяка спикировал ей на голову с речью про бдительность, и я бы узнал обо всём по крику.
Феликс переступил на жерди и посмотрел в окно.
— Я принял решение не пикировать, — сообщил он. — Основание, разъяснение, полученное в прихожей. Если старший врач делала положенное, я бы второй раз за неделю оскорбил человека без повода. Если неположенное, я бы предупредил её криком. Оба исхода вы оценили бы одним словом, это слово мне известно.
— Оценил бы, — согласился я. — Ты всё сделал правильно, комендант. Докладывать ты умеешь лучше половины людей, с которыми я работал.
Он надулся от удовольствия так, что стал шире жерди. Я сел на табурет у клетки и начал раскладывать услышанное по полкам, а раскладывалось оно плохо.
Старший врач имеет доступ к любой карте, это её право. Сам акт перестал быть тайной сегодня утром, когда я зачитал его вслух при Серебряникове и при всех, кто стоял в холле. Вреда от двух снимков я не видел. Я вспомнил фразу Серебряникова «все документы у меня есть» и положил её рядом с этими снимками. Одно подходило к другому, и подходило подозрительно легко, а на лёгких совпадениях я за свою практику ошибался чаще, чем на трудных. Сюда же просилась утренняя мысль о том, что про сурка Комаровой кто-то рассказал. Её я придержал, потому что на днях сам доказывал Денисову, что Комарова могла выйти на Пахомова без посторонней помощи. Шесть минут у стены ложились на полку ещё хуже. Смолина знала про дракона давно и в разговоры со штукатуркой до сих пор не вступала. Оставалась таблица Денисова, по которой в её дежурства звери к нам не приходят. Минувшей ночью зова тоже не было.
Поведение выходило странное. На обвинение оно не тянуло, на спокойный сон тоже.
— Сделаем так, — я поднялся с табурета. — Феликс, присмотри за ней. Тихо, без протоколов и пикирования. Что видел, то и доложишь, мне лично.
— А я? — спросил из-под лампы Паскаль.
Он открыл оба глаза, и они поехали в разные стороны, один на меня, другой на Феликса.
— Михаил Алексеевич, поручите это мне, — продолжал он, подтягиваясь на край полки. — Сова заметная. А меня на стене не видно. Я пройду за ней до дома и обратно, и она ничего не узнает. Я вторую неделю лежу под лампой и изображаю тепловой элемент, у меня уже хвост чешется что-нибудь поделать.
— Хвост у тебя чешется к эклеру, — сказал я. — Ты хочешь дополнительный эклер к довольствию и сейчас назовёшь его командировочными.
— Да вы что! — Паскаль от возмущения пошёл зелёными пятнами. — Нет, вы что, Михаил Алексеевич. Какой эклер? Я соскучился по профессиональной деятельности. У меня квалификация простаивает. Я, между прочим, прохожу в замочную скважину.
— Верю, что соскучился, — ответил я. — И всё равно нет. Следить за людьми неэтично. Смолиной мы доверяем, пока не доказано обратное. Это называется презумпция невиновности, и придумали её ровно для таких случаев, когда у кого-то очень чешется хвост. Она наш врач, она подписала мне рекомендацию, рискуя своим сертификатом, и красться за ней по подъездам я никому не позволю. Поэтому нет. Обойдёмся Феликсом.
— Феликсом, — повторил Паскаль с горечью и закрыл левый глаз.
Он обиделся всерьёз, это было видно по хвосту, свернувшемуся в тугую спираль. Мне было его жаль, потому что без работы он и правда маялся, и я пообещал себе найти ему дело по специальности, только не это.
— Феликс, ты с сегодняшнего дня днём работаешь в приёмной, — сказал я. — Саня к вечеру прикрутит тебе жёрдочку в углу у окна. Легенда прежняя, птица. Сидишь и смотришь за залом, как обыкновенная сова. Ни лозунга, ни единого замечания клиентам.
— Легенда мне знакома, — Феликс вытянулся. — Задачу принимаю. Прошу уточнить два момента. Моргать разрешается? И допускается ли уханье?
— Моргать можно. Ухать по обстановке и не чаще раза в час.
— А мне что делать? — спросила Нюша со стула.
Жевать она перестала ещё на слове «следить» и с тех пор слушала не дыша.
— А тебе быть свинкой, — я почесал её за ухом. — У тебя это сегодня получилось лучше всех, надзор лично кормил тебя кексом.
Оставался последний свидетель. Я прошёл в конец коридора, зашёл в кладовку и закрыл за собой дверь. Здесь пахло сухой штукатуркой и Саниным раствором. Я встал у дальней стены, на то самое место, где ночью стояла Смолина, положил ладонь туда же, куда, по словам Феликса, клала она.
— Вэллор, — позвал я. — Как ты там? Что у тебя да как?
За стеной долго было тихо. Потом там тяжело перевалились с боку на бок, и голос пришёл мне прямо в голову, хриплый со сна и недовольный.
— Что? — сказал Вэллор. — Я спал.
— Прости, что разбудил. Один вопрос, и я уйду. Ночью сюда заходила Смолина. Стояла у твоей стены, минут шесть, и что-то говорила. Она с тобой разговаривала?
— Со мной, кроме вас двоих, переселенцев, никто не разговаривает, — ответил он. — Дайте поспать.
— И ты ничего не слышал?
— Я спал, — повторил Вэллор. — Я расту. Когда я расту, я сплю.