Страница 29 из 75
Глава 9
Лопатка стояла там же, где остановилась, в миллиметре от узла, я держал её на весу, не давая себе довести движение и отвести его назад. Под ней шла алая волна.
Паниковать было некогда, думать никто не мешал.
— Где вторичная петля входит в узел? — спросил я. — Снизу или сбоку?
Гадицкий смотрел на экран.
— Снизу. Под первым контуром, три миллиметра от края, угол пологий.
— Тогда первый я не трогаю, — сказал я. — Иду под вторичную, снимаю с нее натяжение. Первый потеряет опору и сойдёт сам.
— Он может не сойти, — обронила Смолина.
— Тогда я вернусь к нему. Сначала петля.
Я убрал лопатку и сменил на самую тонкую из тех, что у нас есть.
— Веду под петлю справа налево. Ксюша, держи отсос в двух сантиметрах, не ближе.
— Правее на полмиллиметра, — сказал Гадицкий. — Там край основного контура, вы его сейчас заденете.
— Правее. Обхожу, — продолжил я.
— Прошли. Угол держите тот же.
Я вёл лезвие под его голос.
Диктовал он цифрами, коротко, без единого лишнего слова, и каждый свой поворот я всё равно называл вслух, потому что руки были мои и отвечать за них мне.
— Захожу под петлю на всю длину, — сказал я. — Зажим сюда. Держу.
— Стойте, — сказал Гадицкий. — У вас на конце петли утолщение, я его вижу. Два миллиметра, оно шире просвета.
Я остановился и посмотрел сам.
Утолщение было, и без экрана я принял бы его за край основного контура, потянул и порвал.
— Вижу, — сказал я. — Это не утолщение, это она сама на себя намотана вторым слоем. Слоёв два, и снимать их надо по очереди. Ксюша, вторую держалку.
— Есть вторая, — сказала она.
— Беру верхний слой. Веду вправо. Екатерина Андреевна, свет мне на два пальца левее.
Лампу Смолина подвинула, не глядя, и попала точно.
Верхний слой сошёл первым.
Он раскрутился сам, едва я снял с него натяжение, и лёг рядом с основным контуром, под ним открылся второй, тоньше и бледнее.
— Нижний идёт свободно, — сказал Гадицкий. — Ничего под ним нет.
— Тогда веду его до конца, — сказал я.
— Натяжение пошло вниз, — доложил Гадицкий. — Восемь. Шесть.
Ксюша промокнула мне лоб.
— Четыре. Два, — сказал Гадицкий.
Алое под пальцами стало розовым.
Оно медленно уходило из цвета, я успел досчитать до шести, пока эфир не сел в свой обычный тон, белый с синевой.
Петля распалась.
Верхний контур постоял недолго без опоры и соскользнул сам, туда, куда ему полагалось лечь, и вытянулся вдоль магистрали.
— Свободен, — выдохнул Гадицкий.
Я положил лопатку на лоток.
— Сколько? — спросил я.
— Пятнадцать тридцать восемь, — ответила Смолина.
Я опустил руки на хорька и послушал.
Ядро шло одним ритмом. Ровным, чистым, без второго слоя поверх, и на выдохе оно больше не запаздывало.
— Закрывать, — велел я. — Екатерина Андреевна, ваш шов. Узловой, семь узлов, натяжение не давайте, у него кожа тонкая.
— Поняла, — сказала она.
— Ксюша, грелку в стационар и самую нижнюю клетку.
— А поилку низкую? — спросила Ксюша.
— И поилку низкую, — кивнул я.
Смолина взяла иглодержатель.
Шила она быстро, на третьем узле я уже отходил от стола и стягивал перчатки.
Из холла ударило.
Грохнуло так, что на лотке подскочили инструменты и зазвенели, звон шёл ещё какое-то время после самого удара.
Первая мысль у меня была не про быка.
— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Закрывайте с Екатериной Андреевной. Из операционной не выходить.
— А что там? — спросил он.
— Ничего. Шов.
Я плотно прикрыл за собой дверь и быстро пошёл по коридору.
В холле на передних коленях стоят Титан, задними копытами он скрёб плитку, и от этого шёл тот самый звук. Голова у него тяжело ходила вправо и влево, он пытался подобрать под себя задние ноги и не мог, потому что они его ещё не держали.
Ксюша была уже рядом.
Она стояла у его шеи, положив ладонь повыше плеча, и говорила ему что-то без остановки, тихо и однообразно, что именно она говорит, разобрать было нельзя.
Саня перекрыл собой входную дверь.
Люба уводила в первую смотровую женщину с переноской, в которой орал кот, и говорила ей на ходу, что это к нам на передержку и что мы его сейчас уложим.
Говорила она без пауз и держала женщину за локоть, та шла, оглядываясь.
Денисов стоял у стойки с открытым журналом и записывал время.
Я посмотрел на часы.
Пятнадцать сорок. Петля на моём столе распалась в тридцать восемь. Бык встал через две минуты.
— Плитку не мыть, — бросил я Сане. — Будет скользкая.
Арифметику я вёл вслух, потому что команде её стоило услышать.
— Доза была на четыре с половиной часа, — сказал я. — Прошло четыре с четвертью. По часам почти сходится, только такой зверь из пропофола так не выходит, он должен был всплывать полчаса, сначала ухом, потом головой, а он дал глаза и сразу ноги.
— А встал, — буркнул Саня.
— Встал он потому, что я у него за стеной распустил замкнутую магистраль, — сказал я. — Оттуда вышел выброс. Через всё здание, сквозь пол. Я этого в расчёт не взял, потому что такого раньше ни у кого не было.
Ксюша ладонь не убирала.
«…тёплое рядом… тёплое говорит… не тянет…»
— Держи его. Не убирай руку до самого конца, — сказал я.
Бык качнулся.
Он подобрал одну заднюю ногу, оперся на неё и поднял круп сантиметров на двадцать, копыто поехало по плитке.
Ксюша переступила вместе с ним.
Руку она не отдёрнула. Она сделала полшага туда же, куда пошёл он, ее ладонь осталась там, где была.
— Не поднимай его, — сказал я. — Если он сядет обратно, пусть садится.
Дальше я думал.
В двадцати шагах по коридору стоял человек, которому для ответа на любой вопрос нужен был только его прибор.
— Люба. Дверь операционной держать закрытой. Если Вениамин Сергеевич выйдет, встречаете его у двери и ведёте пить чай в ординаторскую. Мимо холла.
— Поняла, — откликнулась Любовь Степановна.
Катетер у Титана стоял с утра в яремной.
Я взял флакон, набрал половину той дозы, что мы давали в половине двенадцатого, показал шприц Смолиной, которая вышла на шум в дверях коридора.
— Половина, — сказал я. — Час сна, не больше. В шестнадцать сорок пять начнёт подниматься, в семнадцать пойдёт к фургону сам, под левый бок.
— Ксюша не уйдёт от него час, — заметила Смолина.
— И не надо, чтобы уходила, — сказал я.
Ввёл я сам.