Страница 28 из 75
Заикание у него полностью пропало.
— И ещё, — сказал Гадицкий, повернувшись к Смолиной. — Релаксант ему давать нельзя. Мышцы держат кольцо снаружи, они единственное, что мешает ему затянуться. Расслабите мышцы, оно за минуту схлопнется.
Смолина посмотрела на шприц.
Она отсчитывала назад собственные шаги и уже поняла, на каком именно остановилась.
Я положил руки на хорька. Ядро шло в два ритма. Первый был частый и слабый, каким ему и полагалось быть при болевом шоке. Второй лежал поверх него и запаздывал на долю, и без экрана я принял бы его за аритмию, поставил обезболивающее и потерял зверя за час.
— Сходится. То, что я слышу руками, сходится с тем, что показывает ваш прибор. Второй ритм это ваше кольцо.
Я убрал руки.
— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Вы только что спасли ему жизнь.
Он поправил очки.
В дверях стоял Саня.
— Барс чемодан ему не отдал, — сказал он тихо. — Я думал, очкарик разозлится, а он вилку выдернул и побежал.
— И правильно сделал, — кивнул я.
— Екатерина Андреевна, релаксант отменить, — распорядился я. — Шприц вылить. Готовьте операционную, наркоз ингаляционный, зовите Ксюшу.
— Поняла, — сказала Смолина и вышла.
Я повернулся к хозяину.
— Что он делал перед тем, как упал?
— Ничего, — буркнул тот. — Играл.
— Играл во что?
Хозяин посмотрел в телефон, перевёл глаза на хорька и уставился в окно.
— Мы ролик снимали, — сказал он. — Он у меня через кольца прыгает, я их сам ставлю, они дешёвые. Красиво выходит, у меня на этом канал держится.
— Сколько дублей?
— Ну десять, — сказал хозяин. — Девять он нормально прошёл. На десятом прыгнул, приземлился и не встал.
За дверью Люба говорила кому-то, что доктор занят и приём сдвигается.
— Ему нужна операция, — сказал я. — Сейчас, а не завтра. Вскрываем эфирный канал и распускаем руками узел. Полтора часа под наркозом и трое суток стационара.
— Сколько?
— Восемьдесят тысяч, — сказал я. — Плюс стационар отдельно, по восемь в сутки.
Он полез в карман за картой так быстро, что уронил телефон.
— Да сколько угодно, — выпалил хозяин. — Только сделайте.
— Сколько угодно не надо. Надо восемьдесят. Люба выпишет, платите на стойке.
Он вышел.
Хорёк часто дышал под моей ладонью, за десять минут это дыхание не изменилось ни в одну сторону. Пока оно держалось, у меня было время.
Часы показывали без десяти два.
Полтора часа операции, если пойдёт ровно. Ещё минут двадцать на подготовку и мытьё. Бык встанет ближе к четырём, и к этому моменту я должен стоять в холле, а не над столом с раскрытым эфирным каналом.
Я снял часы и положил их на подоконник. И отправил мыться примерно в двадцать минут третьего.
Хорька забрали в операционную и уложили под ингаляционный наркоз, Ксюша обрила ему поясницу и обработала поле, Смолина села к монитору. Гадицкий встал в изголовье с прибором на руках, потому что ставить его было некуда, Ксюша принесла ему табурет, на который он поставил коробку и развернул экран так, чтобы мне было видно, не поворачивая головы.
За дверью Люба говорила кому-то, что доктор занят и что записи на сегодня больше нет.
Пуховик лёг в коридоре у самой двери.
— Начинаем, — сказал я.
Эфирный канал я вскрывал по средней линии, отступив на два сантиметра от последнего ребра.
Когда края разошлись, я увидел узел.
Магистраль была завязана сама на себя, светилась изнутри и шла волной. Такое я видел второй раз в жизни. Первый раз это была цветная вклейка в справочнике, которого в этом мире ещё не издали.
— Дальше руками я его не разберу, — сказал я. — Объём я слышу. Где второй контур входит в первый, сверху или снизу, на ощупь не различается. Вениамин Сергеевич?
Гадицкий смотрел на экран.
— Сверху. Два миллиметра влево от верхней фасции, угол сорок градусов.
Ни одной запинки.
— Принял. Тогда иду под него, а не над ним.
Скальпель я повёл под узел, коротким движением, на длину лезвия.
— Синий контур подхватили, — сказал Гадицкий.
— Ксюша, зажим.
Дальше мы работали в одном ритме.
Каждое движение я называл вслух заранее. Он смотрел на экран и отвечал цифрами. Смолина держала расширители и молчала. Ни одного лишнего слова между нами не прозвучало.
— Иду на верхний виток, беру его на держалку.
— Держалку левее на миллиметр, там вход.
— Левее. Взял. Тяну на себя очень медленно.
— Пошёл. Натяжение падает.
— Держу. Екатерина Андреевна, расширитель на два миллиметра шире, мне не видно нижний край.
— Есть два миллиметра, — сказала Смолина.
Края разошлись, под верхним витком открылся второй, прижатый к фасции.
— Второй виток идёт под фасцию, — сказал я. — Резать фасцию я не буду, там сосуд. Обхожу сверху и веду виток на себя. Что с натяжением на дальнем конце?
— Дальний конец свободен. Всё натяжение на ближнем.
— Тогда работаю с ближним.
Вторую держалку я подвёл под виток, развёл их на полсантиметра.
— Раскрылось, — сказал он. — Просвет полтора миллиметра. Сейчас будет виден вход.
— Ксюша, отсос. Аккуратно, стенки не касайся.
Ксюша вытерла мне лоб.
Я этого не заметил и понял только потом, когда она сделала это второй раз.
— Сколько там? — спросил я.
— Три десять, — сказала Смолина.
Пятьдесят минут. Бык встанет ближе к четырём, и мне надо к этому времени закрыть зверя и вымыть руки.
— Идём дальше.
Первый контур высвободился.
Он лёг ровно, вытянулся и перестал светиться, вслед за ним пошёл второй, легче первого, потому что натяжение с него ушло.
— Хорошо, Веня, — сказал я. — Ещё один ход, и он свободен.
Ни он, ни я на это не обратили внимания.
Я завёл под последний виток лопатку.
Эфир под пальцами поменял цвет.
Он был белым с синевой, а стал алым, сразу, весь, по всей длине, за одно движение волны.
— Стойте! — крикнул Гадицкий.
Рука у меня остановилась.
— Напряжение растёт. Мы не учли вторичную петлю. Она под основной, я её вижу сейчас. Если сейчас потянете, будет разрыв.
Лопатка стояла в миллиметре от узла.
Под ней шла волна, теперь чаще, и на каждой волне алое становилось ярче.
— Три двадцать, — сказала Смолина.