Страница 86 из 222
III. Данные устной традиции
В обществе, где бо́льшая часть населения неграмотна (это касается в большей степени женщин, чем мужчин), устная традиция является ценным отражением крестьянского менталитета. Нам необходимо изучить сохранившиеся в XIX веке жанры фольклора. Однако мы не будем рассказывать обо всей устной традиции
[346]
[См.: Gruel-Apert L. La Tradition orale russe. Op. cit.]
, а лишь о той ее части, которая может пролить свет на нашу тему.
Сведения об устной традиции далеко не однозначны. Они зависят от конкретного фольклорного жанра (сказки, баллады и т. д.) – с одной стороны, потому что тот или иной жанр может быть создан в большей степени для мужской и/или женской аудитории, так же как может быть воспринят в большей степени мужской или женской аудиторией, а с другой – потому что тот или иной жанр, хотя собраны они были все в основном в XIX веке, может уходить корнями к более или менее отдаленному периоду (по историческим меркам): к доисторическому периоду, к Средним векам, XVI веку или к гораздо более близкому нам периоду. Но если этот жанр продолжали использовать в XIX и XX веках, это значит, что он был жив, что что-то в менталитете, который его сформировал, в темах, которые он затрагивал, продолжало существовать и в (относительно) современное время. И этот момент для нас не менее важен, чем его возможное происхождение.
Четыре фольклорных жанра, которые, как нам кажется, следует разобрать, – это обрядовые песни, лирические песни, сказки и пословицы. И вот почему. Песни: хотя они появились гораздо раньше XIX века, их по-прежнему пели, и они соответствовали актуальным, все еще живым реалиям XIX века. Сказки: хотя они и восходят к глубокой древности, их по-прежнему рассказывали, и они продолжали отвечать современной проблематике (оттого они и популярны). Пословицы: независимо от периода их появления, который иногда определяет их тон, они по-прежнему использовались, а значит, отвечали потребностям и ожиданиям общества. Другими словами, потому что эти жанры, так или иначе, оставались актуальными в XIX веке. А с былинами и балладами, которые являются частью исторического фольклора, все обстоит иначе: они отражают ушедшие эпохи и будут уместнее во второй части нашей работы.
I. ОБРЯДОВЫЕ ПЕСНИ
Свадебные причитания, о которых мы уже говорили, долгое время были помехой для понимания мировоззрений и традиций крестьянок. Мнение Леруа-Больё столь же распространено, сколь и слабо обоснованно (вернее, основано только на песнях), исследователь без всяких оговорок утверждает, что свадебные песни «повсюду несут на себе отпечаток печали и страха невесты перед лицом “чужеземца-похитителя, татарина или литовца”, который приходит забрать ее или украсть из семьи
[347]
[Leroy-Beaulieu A. L’empire des tsars et les Russes Op. cit. P. 371.]
». Отсюда он делает вывод об угнетении женщин. Это суждение поспешно. Однако он был далеко не единственным сторонником такого итогового толкования. Эта же точка зрения встречается и у ряда русских фольклористов, например у братьев Соколовых
[348]
[Соколов Б. М., Соколов Ю. М. Сказки и песни Белозерского края. С. 72.]
, которые находятся под чрезмерным влиянием трагического сценария причитаний. Песни следующего типа и в самом деле существуют:
«Расшаталась грушица,
Расшаталась зеленая,
Перед яблонькою стоючи;
Расплакалась Лизавета-душа,
Расплакалась Тимофеевна,
Перед батюшкой стоючи
Перед матушкой возрыдаючи:
“Государь, родимый батюшка,
Государыня, родимая матушка!
Нельзя ли думу отдумати,
Чтоб меня замуж не выдати?” —
“Ты дитя ли мое, дитятко,
Ты дитя ли мое милое!
И нельзя думу отдумати,
Чтобы тебя замуж не выдати,
По рукам у нас ударено,
На словах у нас положено!”»
[349]
[Круглов Ю. Г. Русские свадебные песни. М., 1978. С. 177.]
Но не у всех свадебных песен была подобная тональность. Вот, например, песня, которую пела невеста:
«Заря ль, моя красная зорюшка
[Имя невесты]!
Зарею город обошла,
Вдарила тучею в ворота,
Пустила силен дождь по двору,
Сама подплыла утицей,
А села за столом соколом,
Махнула рукавом на терем:
– Вы раздайтесь, бояре!
Расступитесь, господа!
Как меня батюшка жалует:
Не большим даром – теремом.
А матушка – вековым даром:
Женихом [имя его]!»
[350]
[Там же. С. 199.]
Невеста, которую сравнивают с зорей, с грозовым облаком, приносящим ливень, с уткой и соколом, и которая говорит как хозяйка дома: «Вот что мне дают мой отец и моя мать!», совершенно точно не похожа на несчастную угнетенную, она скорее напоминает богатую, очень довольную жизнью наследницу. Что еще раз удивляет, так это то, что авторы сделали упор на песнях-причитаниях, «забыв» об остальных.
Тем не менее эти свадебные причитания существуют, и их надо истолковать. По сути, они, как и все свадебные песни, являются частью обрядовых песен. Поэтому, если мы хотим в них разобраться, начать нужно с изучения обрядовых песен. Речь идет о песнях, исполняемых по случаю какого-либо обряда. Их существует два вида: календарные песни (связанные с календарем) и семейные песни (связанные со свадьбой или похоронами). Мы рассмотрим их содержание и обстоятельства, в которых они пелись (с нашей точки зрения).
Песни и календарный обряд
Для песен характерно ярко выраженное чередование причитаний (или песен для плача) и приятных песен (для смеха). «Во многих праздниках, – говорит Пропп, – можно установить какую-то имитацию похорон или похоронных процессий. Похоронные обряды присущи почти всем праздникам аграрно-календарного цикла. <…> Изображение притворного горя <…> иногда кончается бурным весельем
[351]
[Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 85.]
». Приведем несколько примеров.
На карнавал (Масленицу) сначала встречали, а затем хоронили в атмосфере разнузданного веселья чучело, которое зовется «масленицей». В песне поется:
«А мы масленицу провожали,
Ой ли лёли, провожали.
Во земельку мы закопали,
Ой ли лёли закопали.
Поносивши воду, ножками притоптали,
Ой ли лёли притоптали»
[352]
[Круглов Ю. Г. Русские свадебные песни. С. 179.]
.