Страница 78 из 222
». Эти песни прекрасно иллюстрируют характер праздника, а именно то, что он девичий:
«У нас в году два праздника:
Семик да Троица
Ай, лилё, да лилё,
Семик да Троица!»
[286]
[Там же. С. 210.]
.
Некоторые песни напоминают об изначальном, аграрном смысле этих праздников. Весной женщины, а чаще всего девушки, одетые в вышитые рубахи, гуляли по полям и пели песни следующего типа:
«Пойдем, девочки,
Во луга-лужочки,
Завивать веночки.
Мы завьем веночки
На годы добрые,
На жито густое,
На ячмень колосистый,
На овес ресистый,
На гречку черную,
На капусту белую»
[287]
[Цит. по: Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 77.]
.
«Где девки шли,
Сарафанами трясли,
Тут рожь густа,
Умолотиста, уколотиста,
С одного-то колоска
Умолотишь три мешка!»
[288]
[Пропп В. Я. цитирует Завойко Г. К. Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 77.]
.
Иными словами: «Мы завиваем венки [из березки], чтобы земля рожала!» В этих случаях, согласно песням, именно девушки помогали земле разродиться. А в следующих случаях, напротив, помощи просили у земли: так, после жатвы женщины катались по земле, чтобы вернуть себе утраченные силы: «Жнива, ты, жнива, подай мою силу на овсяную жниву!»
[289]
[Майков Л. Н. Великорусские заклинания. СПб, 1869. СПб—Париж, 1992. С. 110.]
.
По мнению Владимира Яковлевича Проппа
[290]
[Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 150.]
, эти весенние аграрные обряды ясно подчеркивают центральную идею, выраженную в обрядовых играх и песнях, – прямую передачу детородной силы от женщины земле и от земли женщине. Между землей и женщиной существовало отождествление, реализуемое непосредственно женщинами.
Другой обряд, также исключительно женский, исчез раньше обряда с березкой. Это обряд кумления, или договор о женской дружбе, посестримстве. Девушки, сплетя березовые венки и повесив их на дерево, целовали друг друга через венок и клялись в вечной дружбе:
«Вы кумушки, голубушки, подруженьки,
Кумитеся, любитеся, любите меня…»
В некоторых регионах, как отмечает Вера Константиновна Соколова
[291]
[Соколова В. К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белорусов. С. 197.]
, этот обряд был тайным, и, возможно, это одна из причин, почему он был быстрее забыт.
Этот обряд, отчасти тайный, объяснить сложнее. Владимир Яковлевич Пропп дает следующее прочтение: пожелания, высказанные девушками и женщинами, являлись выражением женской солидарности и просьбой к земле, представленной березовыми венками, способствовать материнству. Девушки обменивались пожеланиями следующего типа: «Чтобы не сидеть тебе по подлавочью (в девушках)!», «На лето тебе сына родить!» – обряд кумления был связан с будущим материнством. За этим обрядом, в котором, как мы уже сказали, представители противоположного пола не участвовали, следовал пир, на который уже приглашали молодых людей: «К яичнице допускают парней <…> Когда съедят яичницу, каждая девушка выбирает себе парня и, обнявшись с ним, гуляет у всех на глазах
[292]
[Пропп В. Я. цитирует Максимова С. В. Русские аграрные праздники. С. 151.]
». Как мы видим, после обряда допускалась определенная добрачная свобода, но единение с землей стояло на первом месте. Отношения женщина – земля оставались первостепенными.
Поскольку эти обряды плодородия не были целомудренными, по окончании трапезы девушки и парни собирались вместе, чтобы отправиться на посиделки, где разрешались определенные вольности. Наверняка там они переходили границы дозволенного, но только в рамках посиделок, в такие моменты могли зарождаться новые отношения, а иногда случалось и зачать детей. И все это происходило вдали от глаз старшего поколения (которое, надо заметить, в свое время занималось тем же самым
[293]
[Это действительно древняя традиция; уже «Стоглав», церковный сборник 1551 года, выступал против этих разгулий: «на Русалы о Иванове дни <…> сходятся мужи и жены и девицы на нощное плещевание и на бесчинный говор и на бесовские песни и пляски <…>» (Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 151).]
). В практическом плане эти праздники давали молодым людям свободу, разумеется, эфемерную, но которой они стремились воспользоваться. Впоследствии это могло спровоцировать напряженность внутри семьи, а иногда и молчаливое принятие, а значит, серьезно смягчить порой суровое, как мы уже видели, доминирование старшего поколения над младшим, а не мужчин над женщинами. В других жанрах устной традиции, более подробно затрагивающих семейные отношения, мы увидим другие примеры.
Но эти праздники носили не только радостный, идиллический и игровой характер, как это можно было бы подумать после знакомства с работой Веры Константиновны Соколовой. Ей, безусловно, следует отдать должное за обращение к более современным материалам по сравнению с другими авторами, однако именно поэтому в ее труде обнаруживаются определенные пробелы. Как метко замечал еще Николай Михайлович Гальковский
[294]
[Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Харьков, 1916. С. 62.]
, «вообще Семик – праздник русалок и мертвых». Владимир Яковлевич Пропп
[295]
[Пропп В. Я. Русские аграрные праздники. С. 29.]
, вслед за Дмитрием Константиновичем Зелениным, напоминает, что в утро Семика хоронили заложных мертвецов, тела которых до этого (всю зиму) хранились в специально предназначенных для этого сараях
[296]
[Обычай хоронить на Семик нечистых мертвецов являлся, как и указывают Пропп В. Я. и Зеленин Д. К., компромиссом между желанием населения оставить таких мертвецов без погребения и желанием властей устроить им погребение: трупы хранили всю зиму в специально отведенных для этого сараях в стороне от деревни и хоронили весной на Семик.]