Страница 40 из 222
Наказания, которым подвергались последователи оккультных наук, должны были быть соразмерны силе веры в их всемогущество и силе страха, который они внушали. А. Н. Афанасьев рассказывает об обычае, который еще в середине прошлого столетия существовал на Украине. Если женщину подозревали в ведьмовстве, ее бросали в воду; ей на шею надевали камень и удерживали ее при помощи веревок. Если она тонула, ее поднимали и отпускали, а если всплывала – становилось ясно, что это ведьма, и ее утапливали. Известен один случай, когда на Украине женщину сожгли за колдовство (за кражу росы). В других случаях помещики сжигали кого-то из своих крестьян
[340]
[Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. III. С. 510.]
.
Также считалось, что ведьмы насылали болезни при помощи ветерка. Согласно данным Афанасьева, если случалась эпидемия, то женщину, заподозренную в злом волшебстве, всем людом казнили. Эту якобы ведьму завязывали в мешок вместе с собакой, черной кошкой и петухом, а затем топили в реке или заживо зарывали в землю. Во время засух и холеры предполагаемую виновницу могли сжечь на терновом огне.
Одержимость
Первые случаи одержимости были зафиксированы не раньше XVII века. От них страдали представители обоих полов, но прежде всего женщины. Одержимых очень боялись: им достаточно было указать, что тот или иной человек ответственен за их беды, чтобы этого человека схватили, заперли и пытали до тех пор, пока он не признавался в своем предполагаемом участии в несчастии своего обвинителя. В XVIII веке демонстрации одержимости часто бывали лживыми, что доказывает, что в нее уже больше не верили. В 1715 году Петр I издал указ, согласно которому всякого одержимого (-ую) было необходимо задержать, с тем чтобы определить, имела ли место симуляция.
Так, в 1714 году некая Варвара Логинова, жена плотника, стала одержимой и начала выкрикивать имена. После ареста она в итоге призналась, что хотела таким образом отомстить за своего деверя, которого оскорбили и избили в ее присутствии на свадьбе. Спустя несколько дней после свершившегося она начала выкрикивать, с совершенно бессознательным видом, имена тех, кто избил ее родственника, и так по два-три раза на дню. С 1770 года, во времена царствования Екатерины II, тех, кто был убежден в своей одержимости (чаще всего это были женщины), били кнутом, и это постепенно положило конец подобного рода приступам
[341]
[Там же. С. 634–637.]
.
Даниил Лукич Мордовцев
[342]
[Даниил Лукич Мордовцев (1830–1905) – русский и украинский писатель, историк и публицист. Автор популярных в свое время исторических романов на темы из казацкой истории XVII–XVIII веков.]
приводит более современные случаи осуждения и наказания ведьм за одержимость. Например, он сообщает
[343]
[Mordovtsev D. L. Sorciers et sorcières russes de la fin du siècle dernier // L’Aurore, № 1, 1871. P. 149–159.]
, что в одной из деревень Саратовской губернии арестовали одну замужнюю крестьянку с детьми по фамилии Козырева. Она обвиняла себя в том, что у нее на службе было штук 30 чертей, завещанных ей бабушкой по отцовской линии. Козырева утверждала, что сначала она благочестиво, если так вообще можно выразиться в данном случае, использовала их для пересчета песчинок на холме напротив. Затем, когда им надоела такая неблагодарная работа, а одна из соседок стала ей докучать, обвиняемая, по ее же словам, в итоге воспользовалась своей силой и отправила одного из чертей неотступно преследовать эту соседку. Вскоре, войдя во вкус, она стала одного за другим отправлять их преследовать и сводить с ума столько крестьян (и особенно крестьянок), сколько было чертей. Члены деревенского суда сначала приговорили ее к избиению, а потом, признав свою некомпетентность (и, может быть, опасаясь, что ужасная ведьма сменит жертв и примется за них), они отправили всю компанию (ведьму и одержимых) в Саратовский суд, члены которого были более компетентны, более здравомыслящи, а главное, жили дальше от мест одержимости, а значит, находились в меньшей опасности. Этот суд решил приговорить всех к обязательным работам на несколько недель, что, судя по всему, рассеяло безумие.
Во втором случае свекры обвинили молодую женщину восемнадцати лет в том, что она прибегла к ведьмовству, чтобы отравить своего мужа, их сына. Якобы она воспользовалась мышьяком. Тем не менее муж чувствовал себя хорошо. Обе женщины были отданы под суд, было проведено расследование. Никаких следов мышьяка в доме ведьмы не нашли. В конце концов она призналась, что использовала обыкновенную заговоренную соль. Обеих женщин отпустили, но поместили под строгий надзор попа. Мордовцев приходит к выводу, что здравый смысл в конце концов возобладал и в народе, хотя то тут, то там оставались еще очаги неконтролируемого суеверия
[344]
[Ibid. P. 167–171.]
.
Таким образом, несколько моментов отличают деяния ведьм на Руси от поступков ведьм на Западе: считается, что ведьмины шабаши, проходившие на «Лысых горах», устраивались во время оргиастических праздников, соответствующих солнцестояниям и весеннему равноденствию, периоду, когда сами крестьяне устраивали праздники; Сатана, как таковой, на эти праздники не является, его заменяет черный кот или козел, или главный демон по имени Вий, довольно бледное подражание западному князю Тьмы. На Руси мало присутствует сатанинская традиция (характерно, что в романе «Мастер и Маргарита» Сатану по имени Воланд постоянно сопровождают черный кот и «подозрительный тип с козлиной бородкой»).
Православная церковь, окруженная языческими верованиями, которые у некоторых нерусских этнических групп Руси были в ходу до XIV и даже до XVII века, не смогла сделать эти примитивные культы предосудительными и часто довольствовалась тем, что прятала их под оболочкой поверхностного христианства. Наказания носили более спорадический характер, чем на Западе. Обряды, часто совершаемые женщинами, оставались в своей первоначальной форме поклонения природе. Добавим к этому, что некоторые этнические группы, как, например, карелы, соседствовавшие с русскими и принявшие христианство через православие, повсюду имели репутацию колдунов
[345]
[Fintchenko A. La magie du mot et du son dans le rituel des pasteurs de la Russie du Nord: deuxième moitié de XIX – début de XX siècle. Op. cit.]
.
* * *