Мировая война

Глава 18

Журжа

7 мая 1727 год.

Русские батальоны шли… Неумолимо, с каждым шагом словно бы вбивая очередной гвоздь в крышку гроба не только турецкой армии, но и всей Османской империи. Гроб, изготовленный из деревьев, произрастающих в Константинополе, закрывался наглухо.

Они двигались не единой стеной и не растягивались на многие сотни шагов тонкими шеренгами. Одна колонна шла впереди, другая уступом правее, третья несколько отставала слева, следующие батальоны двигались за ними, сохраняя расстояние и возможность быстро повернуть туда, где обозначится успех или, наоборот, сопротивление.

Впереди рассыпались егеря, стрелки, как их называли. Они были в камуфлированных накидках, так что невооружённым взглядом их и различить невозможно в складках местности. А вооружённых взглядов у турок не так, чтобы было много.

Это не русская армия, где даже некоторые ротные офицеры имели небольшие зрительные трубы.

Стрелков было много, очень много. Тысячи. Места не хватало для вдумчивой позиции. Но опытные бойцы не толкались, умели и в тесноте работать.

Стрелки выискивали цели и снимали расчёты уцелевших турецких орудий, между колоннами двигались лёгкие пушки, а за головными батальонами шли штурмовые команды с лестницами, топорами, фашинами и зарядами.

Вся эта масса не выглядела такой безупречно красивой, как старые парадные построения, зато двигалась быстрее, была глубже и словно обладала собственным весом. Если передняя колонна встречала сопротивление, за ней уже шла следующая, готовая ударить туда же и продавить оборону не шириной фронта, а последовательной тяжестью людей, штыков и огня.

Турки тоже выходили. Нелепо, пытаясь склеить то, что уже единым не может быть никогда. Большие потери сказывались. Те полки, которые были даже и обучены линейному бою, имели в своём составе половину или даже меньше бойцов. Они не приучены к чужакам в своих линиях. Привыкли к знакомому плечу.

Но масса выходила. Даже многих раненых выгоняли вперёд. Некоторые из них теряли кровь и падали, не успев даже и построиться для атаки. И всё же они вышли…

Расстояние сокращалось. Четыреста метров… И более интенсивно стали работать штуцерники, не целясь даже в офицеров, а стреляя в толпу, которая только хотела стать линией, но вот только желания оказалось мало.

Двести метров… Турки и не думали останавливаться, а русские батальонные колонны быстро раскрывались в линию. Далеко. Можно было подумать, что русские остаются ждать подхода турок, да и думали османы так, или вообще не думали, а шли умирать, не сдаваться, отдать свой долг, но погибнуть.

— Ба-бах! — русские линии, ещё до того, как турки даже помышляли останавливаться, уже стали стрелять.

Новые пули, теперь уже для гладкоствольных ружей, но тоже с расширяющейся юбкой, ударили по турецкой толпе.

— Бух! — глухо стали вылетать снаряды от подтянутых к линии соприкосновения русских орудий, посылая картечь во врага.

Стена свинца обрушилась на турецкую толпу, выкашивая в ней тех, кто ещё был готов сражаться за умирающего зверя — Османскую империю. И турки умирали, не имея возможности хоть чем отвечать. Слишком далеко для их гладкоствольных французских карабинов. А своих стрелков у оставшихся без правителей турок было не так много.

Те стреляли. Попадали, и русские потери уже исчислялись десятками. Но на каждый такой выстрел штуцерники императора Петра отвечали пятью выстрелами своими, прежде всего уничтожая турок с винтовками.

Ещё залп русских ружей прогремел, когда турки подошли на расстояние в чуть больше ста шагов. Они остановились. Для их оружия эта дистанция была слишком велика. Для русских пуль уже прицельная.

Турки стали изготавливаться к залпу. Бреши в их толпе, что была только похожа на линию, турецкие офицеры, меньше, но и французские, старались быстро закрыть. Это было время, за которое русские перезарядились.

Грянул залп… Турки потеряли ещё больше солдат и приобрели куда как больше проблем с построением. Строить уже было почти что некого, местами и некем.

Одновременно по обоим флангам русской армии земля словно ожила. Казаки уходили правее, башкирские сотни растекались ещё шире, калмыки исчезали слева, и постепенно становился понятен замысел Матюшкина: он не собирался просто выбить османов из укреплений, а огромными руками захлопывал вокруг их армии капкан.

Между кавалерийскими массами двигались куда менее заметные, но чрезвычайно опасные группы: три-четыре всадника, телега, ещё несколько всадников, снова телега.

Конные штуцерники — пусть и мало, по сути, отличимая от драгун, но это новая порода солдат, которую ещё не все старые офицеры воспринимали всерьёз. Они не собирались идти в штыковую атаку или часами стоять на одном месте. Каждый имел нарезной штуцер, хороший глаз и отдельную лошадь, боекомплект везли на телегах, там же находились запасные стволы, инструменты, вода, а некоторые повозки были усилены короткоствольными каронадами или картечницами.

Солдаты успели придумать этим подвижным батареям десятки названий, половину непечатных, пока кто-то из приближённых государя не употребил странное слово «тачанка». Оно прижилось удивительно быстро, и теперь эти тачанки впервые должны были показать себя не на учениях и не в мелких стычках, а в генеральном сражении.

Османы всё-таки пришли в себя, не по центру, где был сущий разгром.

Из дыма на правом фланге начали выходить тяжёлые конные сипахи: сначала несколько сотен, потом ещё, за ними показались новые отряды, и вскоре уже тысячи всадников разворачивались перед горящим лагерем. Кто-то из турецких командиров понял замысел русских и решил ударить по их кавалерии раньше, чем охват станет необратимым.

Матюшкин увидел движение через бинокль и впервые за утро слегка улыбнулся. Турки по центру умирали. Фельдмаршал пока не лез в сражение, по принципу «не навреди», но если линейные русские части по центру после очередного залпа не пойдут в штыковую, он был готов сам её возглавить. Турки вот-вот массово побегут. Нужен натиск…

А на фланге сипахи шли красиво, этого у них отнять было нельзя: солнце вспыхивало на наконечниках копий, саблях и богатом оружии офицеров, над головами развевались знамёна, били литавры, тысячи голосов выкрикивали имя Аллаха.