Мировая война

— Мой брат! — наконец воскликнула вдовствующая императрица, резко поднялась с трона и поспешила вниз.

Она так быстро сбежала по трём ступеням, что я даже испугался: сейчас зацепится за платье и расшибёт себе лоб перед всей европейской дипломатией. Кристина протянула руки, я сделал шаг ей навстречу, и мы обнялись.

— Меня не было на похоронах моего венценосного брата Карла, — произнёс я достаточно громко, чтобы в установившейся тишине слышал весь зал, и, отстранившись от Кристины, посмотрел ей в глаза. — Но я скорблю вместе с вами. Так, как истинный христианин должен скорбеть об утрате великого человека, государя и моего союзника.

Каждое слово было выверено. Карл — мой брат. Габсбурги — союзники. Его смерть — моя утрата. По большому счёту, можно было уже разворачиваться и уходить. Позиция России только что прозвучала. Но я остался и посмотрел на девочку.

— Ваше Императорское Величество, — обратился я к десятилетней Марии Терезии, чуть смягчив голос. — В тяжёлое время вам достался императорский венец. И мне горько видеть, что в нашем просвещённом мире недостаёт рыцарства. Что взрослые и сильные мужчины готовы обижать ребёнка, который только вступает в свою силу и вынужден принять на свои плечи бремя огромного государства.

Где-то справа кто-то слишком громко вдохнул. Несколько австрийцев переглянулись, а лицо Танн-Грумбкова окаменело.

Потому что это уже было не соболезнование. Это было оскорбление.

Причём адресованное прежде всего Фридриху Вильгельму. Человек, который любит рассуждать о воинской чести, рыцарстве, доблести и славе, по моим словам, оказался взрослым мужчиной, отбирающим имущество у десятилетней девочки.

Красиво. Подло. Эффективно. Как я люблю.

Танн-Грумбков понял всё мгновенно. Его пальцы сжались на эфесе шпаги — не как перед дракой, конечно, скорее от внутреннего напряжения, — затем он заставил себя убрать руку. Ришелье же, напротив, едва заметно приподнял бровь. Французу понравилось. Не содержание — приём.

Сколько же теперь можно рассказать в Версале. И одно дело — доклад королю, но другое, быть интересным многим вельможам, дамам, быть востребованным собеседником. Тем, кого обязательно позовут в лучшие дома Парижа. Оставалось подумать только, как красиво преподавать такую вот мизансцену, чтобы оставаться неизменно интересным.

— Почему мы не были предупреждены о том, что Россия будет присутствовать на этой встрече на уровне правителя? — наконец спросил Танн-Грумбков. Он постарался говорить твёрдо, но прежней наглости в голосе уже не было.

Я медленно повернулся к нему и несколько мгновений просто рассматривал пруссака, заставляя его ждать ответа.

— Простите, сударь, — наконец произнёс я. — А вы кто такой, чтобы русский император отчитывался перед вами о своих перемещениях?

По залу словно прошёл холодок. Танн-Грумбков побледнел сильнее, но всё же расправил плечи.

— Я полномочный представитель Его Величества короля Пруссии, — ответил он, стараясь сохранить достоинство.

— Вот королю Пруссии я, возможно, что-нибудь и объясню, — сказал я и сделал несколько шагов к барону. — Если сочту необходимым. А ещё, барон, я некоторое время стоял за дверями и слышал, как вы распинались. Мне кажется, вы позволили себе слишком много оскорблений. За некоторые слова принято отвечать.

Пруссак оказался в ловушке. Отступить — потерять лицо. Ответить — неизвестно куда завести собственное государство. Он несколько секунд молчал, затем выпрямился ещё сильнее.

— К вашим услугам, государь! — наконец произнёс Танн-Грумбков формулу вызова и замер, словно сам только сейчас осознал, кому именно её бросил.

Тишина стала почти физической. Я посмотрел на него с искренним интересом.

— Много чести, барон, — ответил я спокойно и, заметив, как у него дёрнулась щека, продолжил: — А вот с вашим королём я бы мог дуэлировать. Было бы весьма занятно. Два государя. Равные условия. Свидетели от всей Европы. Даже Ришелье можно поставить считать уколы шпаги. Зря ли я каждый день упражняюсь с лучшими мастерами Европы фехтованию?

Кто-то не удержался и нервно кашлянул. Сам герцог Решелье чуть склонил голову, посмотрел на меня поверх бокала и с совершенно серьёзным лицом ответил:

— Если два государя непременно пожелают перестрелять друг друга или дуэлировать на холодном оружии, сир, Франция, полагаю, сумеет предоставить беспристрастного секунданта.

Вот ведь зараза.

— Не сомневался, герцог, — сказал я, не удержавшись от улыбки. — Вам только повод дай присутствовать при чужой ссоре. Но я даже не знаю… Стоит ли. Заботясь о Франции, которая от такого праздника, что взаимноубьются два государя просто до смерти напьется сот радости… Пусть существует Франция. Вам и так уже досталось, особенно в Константинополе… Лишиться таких кораблей… таких людей…

На этот раз по залу прошёл тихий смешок. Даже несколько австрийцев позволили себе улыбнуться. Напряжение на мгновение ослабло, но Танн-Грумбкову легче не стало. Он больше не наступал. Наоборот, снова едва заметно отступил, и теперь я уже окончательно уверился: инструкция была. Не обязательно написанная словами «не ссориться с русскими», но смысл наверняка такой.

Решелье же стоял с натянутой улыбкой, но глаза его выдавали. Он бы с удовольствием сорвался бы и вцепился мне в горло. Пощечина Франции прозвучала громко. Лишились кораблей… Линкор, два фрегата, пять шлупов и сразу восемь военных транспортников… Это фиаско… Это триумф русского флота, который заполучил себе новые корабли.

И не скажешь же ничего.

Нет, можно возмущаться и требовать вернуть. Вот только французы должны быть уверенны, что у нас найдется вдоволь доказательств, что именно перевозила Франция, что она непосредственно участница конфликта.

Так что, как шахматисты говорят: «Вилка». Любой ход французов в этой, как по мне сыгранной стамбульской партии, — проигрыш. Нельзя нагнетать, пока Россия основательно не включилась в войну в Европе. И есть шанс полностью поставить на колени Австрию. Ну а когда наше участие станет очевидным…

С какого, извините, поркуа, я тогда буду слушать визги французов-врагов?

Франции нужно время… Пруссии требовалось время в неменьшей степени. Королевству Фридриха Вильгельма очень хочется, чтобы Россия оставалась занятой турками. Пруссии требовалось закончить войну с Габсбургами раньше, чем русская армия всерьёз вмешается в германские дела. А я только что сообщил прусскому послу, что этого времени у его короля может и не быть.