Мировая война

Идею пришлось отринуть. С сожалением. Заодно я снова подумал о том, что сразу после нашего прибытия отдал Христофору Антоновичу Миниху распоряжение начинать подготовку к коронации меня и моей супруги венцами Восточной Римской империи.

Я поставил Миниха генерал-губернатором Царьграда. Только он, по моему мнению сможет и порядок навести и, если придется, дать военный отпор. Жесткий, но, что мне импонирует, до крайности рациональный. Еще инженер. Нам нужно укрепить Царьград максимально. Того и гляди, а французы свой флот пошлют, в попытке повторить наш план десанта.

— Может, уже пора войти? — спросила Маша, заметив, куда именно я смотрю, и тут же прищурилась. — И даже не думай. Я тебя знаю. Не время для супружеских игр.

— Вот что значит долгий брак, — вздохнул я. — Уже и помечтать спокойно человеку не дают.

— Долгий?

— Для меня два года с тобой, как целая вечность бесконечного счастья.

— Ну будет…

Она тихо фыркнула, но почти сразу снова посмотрела на двери.

— Так всё-таки идём?

— А тебе не терпится показать всем своё византийское платье? — спросил я и демонстративно оглядел супругу с головы до ног.

Маша мгновенно посмотрела на меня с подозрением и поправила лёгкую складку на рукаве.

— Издеваешься, да? Между прочим, это была твоя идея — облачить меня в такое. Оно совершенно не по моде. Ни по-французски, ни по-польски, ни по-русски.

Я приобнял супругу и провёл ладонью по лёгкой ткани рукава. Платье действительно выглядело необычно. Оно не было зажато чудовищным корсетом и не раздувалось по бокам громоздкими конструкциями, превращавшими женщину в красиво украшенный предмет мебели.

Тонкая светлая ткань мягко ложилась по фигуре, поверх неё шли широкие полосы золотого шитья, а пояс, ворот и края рукавов были украшены жемчугом и драгоценными камнями. Рубины давали глубокие красные вспышки, сапфиры — холодные синие, бриллианты ловили свет свечей и возвращали его десятками искр. Украшений было много. Очень много.

На другой женщине подобный наряд мог бы показаться безвкусной демонстрацией богатства. На Маше он выглядел почти вызывающе — и именно поэтому подходил идеально. Сегодня она должна была не просто сопровождать русского государя. Она должна была заставить весь венский двор увидеть в ней будущую василиссу.

— Мода, моя дорогая, — сказал я, поправляя на её плече ткань, — это то, что создают люди, на которых смотрят остальные. Особенно сильные люди. Вспомни: при дворах всё чаще отказываются от этих громоздких сооружений под платьями. Молодых барышень уже выводят в свет в более лёгких нарядах. А ведь мы с тобой немало приложили к этому руку. Почему? Потому что на нас смотрят. Потому что мы сильны. Мне уже рассказывали, что даже в Париже отдельные дамы появляются в похожих одеяниях и весьма впечатляют двор Людовика.

— Значит, через несколько лет все будут ходить как я? — спросила Маша, и её прежнее недовольство платьем заметно уменьшилось.

— Нет, ну не по-византийски. Это все же сильный отсыл к истории. А по-русски, для балов с вальсом, обязательно, — ответил я совершенно серьёзно. — Через несколько лет все будут уверять, что сами это придумали.

Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, но почти сразу смех исчез: за дверями снова раздался громкий голос прусского посланника. Барон Танн-Грумбков распалялся всё сильнее. Победа пруссаков придала ему такую уверенность, словно лично он командовал полками, заряжал пушки и собственноручно обращал австрийцев в бегство.

Иногда доносился другой голос — спокойнее, мягче, куда осторожнее. Ришелье. Француз не торопился присоединяться к прусскому триумфу слишком открыто. И правильно делал. Французская дипломатия сейчас находилась в гораздо более тонком положении. Франции было выгодно ослабление Габсбургов, но превращение Пруссии в новую огромную силу в центре Европы Парижу тоже вряд ли требовалось. Поэтому герцог больше слушал, иногда задавал короткие вопросы и позволял пруссаку самому загонять себя всё дальше.

Соседняя дверь приоткрылась. Из неё показался камердинер. Судя по тому, как быстро он нашёл меня глазами, искал именно нас.

— Ваше Императорское Величество, — произнёс он на вполне сносном русском, хотя с заметным немецким акцентом, и низко поклонился. Выпрямившись, он на мгновение бросил тревожный взгляд на двери тронного зала. — Не будет ли вам угодно сейчас присоединиться к высокому собранию?

О как. Это прозвучало почти как просьба о помощи. Кристина, пусть и не напрямую, сейчас просила меня войти, потому что там, за дверями, австрийскую честь, достоинство, а заодно и дипломатию уже топтали кованым прусским сапогом.

— Ещё немного, братец, — ответил я по-русски, хотя вполне мог перейти на немецкий. Увидев, как вытянулось лицо камердинера, я всё-таки пожалел человека и добавил: — Совсем немного. Не бойся, Австрию без нас пока не разделят.

Камердинер слабо улыбнулся, поклонился, но уходить не стал. Он прекрасно понимал, что нужно Австрии. А вот что нужно России, ему знать было совершенно необязательно.

Мирная конференция, которую затеяла Кристина, сама по себе была идеей спорной. Ещё недавно эта женщина постоянно оставалась в тени мужа и большой политикой почти не занималась. Теперь она решила собрать в Вене представителей держав и попытаться остановить конфликт буквально тогда, когда только-только загрохотали пушки.

С Россией эту инициативу толком не согласовали, но самое главное — время выбрали отвратительно. Сначала нужно было хотя бы один раз устоять. Не обязательно победить. Просто не проиграть. Показать, что австрийская армия ещё способна драться. И только после этого садиться за стол переговоров. Тогда за тобой стоит сила. А сейчас за Кристиной стояло поражение и армия, которой все переставали бояться.

Меня раздражало ещё и другое. Австрия, совсем недавно стремившаяся играть в нашем союзе первым номером, теперь превращалась даже не во второй номер, а в ребёнка, за которым родители приходят в школу разбираться после очередной драки. Ну что же. Если уж приходится забирать хулигана из школы, почему бы по дороге не объяснить ему правила поведения?

Я снова прислушался. Голос Танн-Грумбкова стал отчётливее.

— Вы должны выбрать лицо мужского пола и поставить его императором! — громко заявил прусский посланник. — Мой король имеет исторические права и претензии не только на Силезию, но и на Богемию. Однако на определённых условиях мы готовы остановиться…

Я медленно поднял брови.