Мировая война

Глава 10

Кенсингтонский дворец. Окрестности Лондона.

19 апреля 1727 года.

Кенсингтонский дворец, такой любимой королями Ганноверской английской династии, располагался в часе езды от Лондона в живописном месте. Дорога к дворцу считалась небезопасной. Потому даже премьер-министру нужно было организовывать выезд к королю, как отдельную военную операцию.

Между тем, именно здесь, а не в Лондоне, в последнее время бурлит светская жизнь.

И не только она, но и политические вопросы решаются. Как и сегодня…

Газета лежала на столе так, словно была не несколькими сложенными листами бумаги, а дипломатической нотой, объявлением войны или, по меньшей мере, личным оскорблением британской короне. Она была прочитала королем от названия до последней буквы. Дважды.

Георг II уже несколько минут ходил от окна к камину и обратно. Был раздражен.

Вообще в последнее время он не в себе. Ганновер… Эти земли, находящиеся на территории Священной Римской империи — вотчина Георга, его любимые просторы, если можно назвать просторами небольшое княжество — были под ударом.

Нет, никто еще не покушался на Ганновер. Пока… Но княжество уже кишит английскими войсками. Такими драгоценными, малочисленными в сравнении с другими армиями Европы, ибо даже под угрозой большой европейской войны Англия не решилась сильно увеличивать армию. Причины были и в кризисе.

Сперва русские, ну или еще кто, так как до сих пор в Лондоне не верили, что северные варвары способны на такие финансовые авантюры, обокрали Англию на несколько миллионов фунтов. Потом еще и флот потерпел не такое в материальном отношении поражение, но позорное. Тут же появились проблемы и оживились конкуренты, прежде всего Голландия. Но и русско-австрийская Ост-Индская Фламанская компания действует все более агрессивно. Биржа просела…

Русские словно бы нависали через Гольштинию над Ганновером. И Георг не хотел слушать, что русские далеко все же по меркам Европы. Все равно — опасность!

Но не только поэтому король не хотел садиться, хотя возле стола стояло удобное кресло с высокой спинкой.

Последние дни короля снова мучил геморрой, о чем придворные, разумеется, предпочитали не говорить даже шепотом, а потому продолжительное сидение доставляло его величеству совершенно не королевские страдания. Возможно, поэтому сегодня Георг был раздражительнее обычного.

Невысокий, крепко сложенный, привыкший держаться по-военному прямо, он даже в домашней обстановке производил впечатление человека, которому куда привычнее отдавать приказы, чем выслушивать пространные объяснения министров. Ему было противна его болезнь, особенно обостряющаяся именно в моменты переживаний.

За высокими окнами моросил мелкий дождь. Стекла покрылись каплями, и расположенный за ними двор казался размытым, словно написанным акварелью.

В камине потрескивали поленья, серебряные часы на каминной полке мерно отсчитывали время. Тяжелые портьеры, темное дерево панелей, несколько портретов предков и большая карта Европы на отдельном столе создавали обстановку скорее рабочего кабинета, чем королевской гостиной. Именно к карте Георг то и дело подходил, словно надеялся, что за последние несколько минут Османская империя каким-нибудь чудом вернула Константинополь обратно.

Чуда не происходило.

— Объясните мне, сэр Роберт, — наконец произнес король, остановившись возле стола и раздраженно отодвинув пальцами чашку, чтобы она не закрывала газетный заголовок. — Почему английская газета пишет о русской победе так, словно Константинополь взяли наши собственные войска? Что это вообще такое? Куда вы смотрите? Чем обернется такая русская победа?

Роберт Уолпол сидел напротив совершенно спокойно. А каким ему еще казаться? Именно казаться, ибо на самом деле внутри этого человека бурлили такие эмоции, что их можно было бы сравнить с самым злым штормом. Но покажи главный чиновник страны, что он не держит ситуацию под контролем, и уж этого апломба ему не простили бы.

Крупный, грузный, с тяжелым лицом человека, слишком давно привыкшего иметь дело одновременно с парламентом, королем, банкирами, послами и теми, кто хотел свалить его самого, он почти не реагировал на раздражение монарха. Уолпол вообще не походил на человека, которого легко заставить нервничать.

Его политическая сила заключалась не в эффектных речах и не в воинственной осанке. Он умел считать. Деньги, голоса в парламенте, корабли, торговые интересы — и людей тоже, когда требовалось. И только в последние два год он просчитывался, не сходились расчеты с тем, что происходило в Европе. И кто в этом виноват? Он знал. Но как бороться? Тоже знал. Чужими руками. Или дружить.

— Мне нужно дважды повторять вопрос? Почему эти статьи вышли? — сказал король. — Вы спите вообще? Осунулись… даже похудели?

Нет, не похудел Уолпол. Напротив, слишком усердно свои нервы «заедал».

— Потому что именно так я распорядился, ваше величество, — спокойно ответил он и, заметив, как король нахмурился еще сильнее, поднял ладонь. — Точнее, я попросил нескольких людей обратить внимание издателей на определенные обстоятельства русской победы. Это все же несколько иное, нежели диктовать газетчикам статьи.

Георг медленно поднял голову.

— Вы распорядились, чтобы в Лондоне превозносили Петра? Этого заносчивого царя-ремесленника?

Король схватил газету, расправил ее и, найдя нужное место, сердито постучал ногтем по строчкам.

— Здесь написано: «блистательная победа русского оружия». Дальше этот писатель рассуждает о беспримерной дерзости русского десанта, новой эпохе на Востоке и военном гении русского императора. Еще немного, сэр Роберт, и ваш газетчик предложит поставить памятник Петру посреди Лондона!

Георг скомкал край листа, но газету не бросил. Еще раз пробежал глазами заголовок и только потом отодвинул ее от себя.

— Нельзя настолько превозносить русских, — уже тише, но жестче продолжил он. — У нас есть с ними торговый договор. Прекрасно. Их лес нужен нашим верфям, их пенька нужна нашему флоту, их товары нужны нашим купцам. Металлы… да, не удивляйтесь, я знаю нужды Англии. Но это не делает Россию нашим другом. Пока они наши противники. И если русский император решил, что после Константинополя вся Европа должна склониться перед ним, я не намерен помогать ему английскими газетами.

— Газета предназначалась не для русского императора, сир, — заметил Уолпол и наконец поднялся с кресла. — Она предназначалась для французского посла.