Товарищ военврач IV

Глава 18 Лесными тропами

После нашего недавнего яркого знакомства на лётном поле Мухина как подменили. Возле своего самолёта он, кажется, чувствовал себя увереннее, чем на всей остальной земле. Капитан ВВС стал куда больше похож на красного командира-героя, лётчика-аса, опытного, собранного, жёсткого, а не на то трепло с неуместными шутками, каким показался сперва. Я видел такое и раньше: люди, прошедшие огонь и воду, часто носили «вне службы» маски — кто шутовские-клоунские, кто угрюмые. Но в небе, в своей второй родной стихии, сбрасывали их, как ненужный балласт.

— Мы на таких над Гвадалахарой летали, — говорил он, пока шла подготовка к запуску двигателя. — В эскадрилье майора Гусева. Ох, и причесали там франкистов, итальяшек, португалов. И фашистам тоже досталось, будь здоров.

В это время грузовик, завывая, подъехал почти вплотную к самолёту. В кузове у него стояла какая-то махина, от которой тянулась хреновина, похожая на пушку. Вернее, на длинную трубу с каким-то расширением на конце. Его-то и засовывали сейчас в нос нашему «санитарному разведчику», и руководил этими действиями тот самый обладатель голоса из темноты, который сообщил о сигнале и приближении Березина.

— Саня Акуленко, лётнаб мой, мировой парень, — дистанционно представил его Женя.

При этом «мировой парень» использовал такие слова и выражения, что стоявшая у крыла Оксана только восхищённо покачивала головой в такт.

— Сейчас запустят — и полетим, — непонятно сказал Мухин.

А потом стало понятно. Хреновина в кузове завелась. Сперва раздался треск, потом гул, потом лязг цепного привода, и наконец лопасти пропеллера начали раскручиваться. Сперва медленно, будто через силу, потом всё быстрее и быстрее, сливаясь в серебристый круг. Шум давил на уши, проникал, казалось, прямо в кости, отдаваясь в зубах и в позвоночнике.

— По коням! — проорал Женя.

И мы полезли грузиться.

С Саней только за руку поздоровались, и то после того, как грузовик с трубой «отстыковался» от самолёта и отъехал на безопасное расстояние. Гул стоял серьёзный — вообще не до разговоров было. Уже внутри фюзеляжа лётный наблюдатель, оказавшийся крепышом с вечно прищуренным правым глазом, выдал нам кожаные шлемы. Пальцем показал, как пользоваться шлемофонами и куда подключаться. В этих касках, подбитых овчиной, стало полегче — шум уже не так давил на мозги, а переговорное устройство, хоть и хрипело немилосердно, позволяло слышать друг друга.

— Помчали, родные! — раздался в наушниках хриплый голос Мухина.

— Гренада, Гренада, Гренада моя! — неожиданно для себя самого «выдал в эфир» я. Или это ошалевшая от событий память Вани Николина постаралась? Впрочем, какая разница. Песня была что надо — та самая, которую пели интербригадовцы в испанскую кампанию. И, судя по тому, как оживился Женя, попал я в точку.

— Ого! Наш человек, доктор, наш! Споёмся! — прохрипело в ответ.

— А ла барикадас! А ла барикадас! — подключился лётный наблюдатель.

— Пор эль триунфо де ла Конфедерасьон! — проревел снова Мухин.

Да, эти двое явно давно летали вместе — вон, как ловко у них выходило дуэтом петь по переговорному устройству, для хорового пения решительно не пригодному. Для того чтобы запел второй, нужно было, чтобы отключился первый, но Саня с Женей, видимо, эту песню разучивали долго и тщательно. Получалось у них почти синхронно — с задержкой в долю секунды, отчего создавалось впечатление, будто пели не два человека, а минимум целый взвод.

Губерман кемарил или делал вид, что кемарит, напротив, держась за наши пожитки и время от времени вздрагивая всем телом. Оксана прижималась ко мне — в этом тесном, холодном, продуваемом насквозь фанерном ящике фюзеляжа мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, и это было единственным, что хоть как-то согревало. Иногда она хмыкала, когда два трепача в эфире выдавали что-то уж вовсе оригинальное. Её я, конечно, не слышал — шлемофоны гасили внешние звуки, — но чувствовал всем телом. И это тоже было приятно, как и еле уловимый родной запах ландыша, который каким-то чудом пробивался сквозь вонь бензина, масла и овчины. Больше, признаться, приятного ничего не было.

За относительно короткое время мы прослушали весь, наверное, репертуар современной эстрады СССР и братской Испании. Под конец красные соколы-соловьи добрались и до частушек. Но настоящий фурор произвела Оксана. Сперва она молчала, иногда улыбаясь, а потом, когда Женя выдал что-то уж совсем неприличное, не выдержала и исполнила такой куплет, что оба лётчика на пару секунд замолчали, а потом разразились таким хохотом, что, казалось, самолёт даже завибрировал ещё сильнее.

— Женя, долго ещё лететь? — влез я в одну из недолгих, но таких долгожданных пауз, после того, как Окся выдала очередной куплет, и оба лётчика снова забросали её восхищёнными восклицаниями. Она только смущённо глянула на меня, пожав плечами, дескать, «прости, муж дорогой, нахваталась где ни попадя».

— Меньше часа осталось, Вань, — отозвался Мухин. Голос его, только что весёлый и бесшабашный, стал серьёзнее. — Но концерт придётся через минут двадцать свернуть. В тишине полетим, скучно. Даже обидно — давно так весело не летали.

— А там как? — обтекаемо уточнил я. Надеясь узнать наконец, шутил ли товарищ Дед про парашюты.

— Там сядем, вас оставим, сами отскочим. Дальше по ситуации.

— Принял. Мы постараемся побыстрее управиться, — то, что прыгать было не надо, воодушевило несказанно.

— Да хорошо бы… Жарко там, под Вязь… — он осёкся, закашлялся. — Жалко будет, говорю, если там завязнем!

В эфире повисла тишина. О чём думали товарищ капитан и товарищ лётный наблюдатель с неизвестным пока званием, я не знал. Сам же думал о том, что «Вяземский котёл» был ничуть не лучше Уманского. Из первого мы выбрались, едва не исчерпав лимит чудес, отведённых человеку. Да как бы не на несколько жизней вперёд. Под Вязьмой было жарко, Мухин не врал. Войска вермахта рвались к Москве. Чернигов, Киев и Таганрог, Брянск и Елань, Смоленск, Калуга и Калинин были захвачены врагом. Сотни тысяч красноармейцев и командиров были убиты, ранены, попали в плен. А мы, выходит, летели в самый эпицентр этого ада, туда, где окружённые части ещё держались, ещё верили в помощь, ещё надеялись на чудо. Но самолёты с асами испанской войны посылали не за каждым.