Страница 5 из 77
Он прибежал под самый занавес и перешёл с бега на шаг только тогда, когда увидел стоявшего передо мной Серёгу с ножом.
— Вот чем надо думать, чтоб покрасть два пальта́, которые по приказу НКВД везут в больницу? Да по накладным ещё? — удивлялся он.
— Нечем ему, ребята, думать, — вздохнул я. — Такие всегда были и всегда будут. Они потом ещё на советский суд жалуются, когда вопят, что за отрез дешёвой ткани получили десять лет лагерей.
— Не говори-ка. Ему, морде, думать нечем — а страна его должна десять лет кормить за здорово живёшь? — Оксана злилась не на шутку. — Война кругом, люди гибнут, а эта гнида только и смотрит, где что плохо лежит! Я бы таких к стенке сразу ставила. Он же и на фронте у своих воровать станет!
Я ничего не ответил. Мне нечего было сказать ей, девочке из хорошей семьи, которой выпала такая трудная жизнь. Я был уверен, что люди бывают разные, и что самый отпетый жулик может удивить вполне человеческими поступками, а обычный служащий — оказаться такой тварью, что и в голове не укладывается. А ещё я был уверен в том, что подлинный, настоящий характер проявляется только в сложных условиях, и чем сложнее — тем быстрее. И, пожалуй, был согласен с ней, как и продолжавший кивать Коля: некоторым не было смысла давать шансов на исправление, потому что они использовали их, как шансы для рецидива. А мы, врачи, рецидивов не любили.
Ненашева привёз к воротам госпиталя и даже помог спуститься тот самый Саня, водитель второго ЗИСа. Как я и предполагал, плотник как-то справился с задачей по организации разгрузки и хранения сырья для будущих ног, притом довольно быстро. И, судя по довольному, хоть и немного удивлённому лицу, всё было в порядке.
— Кондратий Степанычу! — поприветствовал я его по-старому, как подсказала Ванина память.
— Здоро́во живём, Ваня, здоро́во живём! — он удивил, не просто пожав мне руку, а обняв и расцеловав троекратно, потянув сперва за рукав халата — был ниже головы на полторы. — Ну чего, где он, тот, кому обновку-то сладили?
— А сладили? — уточнил я на всякий случай.
Уходил он, прижимая к груди слепок культи и вату с марлей, а сейчас в руках ничего не было.
— Обижаешь! Степаныч сказал — Степаныч сделал, кованый топор! — протянул он, и дёрнул плечом, сбрасывая вещмешок. В котором уже по очертаниям угадывалась чья-то нога.
— Прости, товарищ Ненашев, привычка такая по службе, всё по три раза проверять, — развёл я руками.
— Дык ясное дело, — понимающе покивал он. — А ну как у болящего внутре чего не проверишь, а он возьми да помри?
— И не говори, — кивнул я с печальным видом. — Никакого сладу с ними, негодяями, только и думают о том, чтоб дуба врезать! А другие вон, симулянты, без ног ходить да плясать отказываются. Но на этих мы с тобой, я чувствую, управу найдём!
Дед меленько захихикал, одной рукой толкая меня в плечо, а другой — подталкивая в сторону крыльца. Видимо, и самому не терпелось примерить обновку, пусть и на другого человека.
В палату с Ашраповым опять набилось народу, как на консилиум. После истории с «зеркальными камерами» от меня явно ожидали чего угодно. Но я привёл и поставил в центре, рядом с койкой Бахтияра, заметно оробевшего старика в халате.
— Я тебе обещал аксакала? Вот тебе аксакал. А сейчас и нога будет. Давай, садись пока, належался уже, — я помог моргавшему и оробевшему парню усесться на койке. — Первый на весь Тамбов мастер, рукодельник… Теперь вот и ногодельник, выходит.
— Ассалому алайкум, — прошептал он, глядя на старика.
— И тебе не хворать, — буркнул товарищ Ненашев, смущённый явно не меньше бойца. И извлёк из мешка ноги. Две.
— Ну всё, конец войне, — ахнула Оксана. Я глянул мельком, увидел знакомые ямочки на щеках.
— С чего это? — негромко спросила Серафима.
— Ну как же? Как пойдут на фронт с «четырёхсотого» бойцы на трёх аж ногах, как начнут фашисту под задницу пинать, деревянными-то, так до самого Берлина и покатится железная их машина, насквозь ржавая, — уверенно ответила товарищ Смирнова. Раздались первые смешки.
— Давай-ка ногу-то сюда, сынок, — присел на подставленную мной табуретку плотник. — Сюда гляди да запоминай крепко, кованый топор. Вот энта — первая.
Для тех, кто был слаб памятью, на светлом дереве жирно была нарисована цифра «1».
— Энта вот — вторая, — комментировал он очевидное, и цифре «2» никто не удивился.
— В чём отличие? — негромко спросил Николай Сергеевич.
— Гляди, сынок… то есть товарищ, — смутился было дед, но взял себя в руки. — Как Ваня-то говорил, покуда не подживёт путём нога, там чуток посвободнее должно место это быть… Забыл название…
Он поднял глаза на меня.
— Культеприёмная гильза, потому что формой на гильзу похожа, — пояснил я.
— Ну да, она. Или ложем ещё можно называть, как раньше говорили… это, о чём бишь я? А! Вот, а как подживёт-то — вторую обувать можно ногу, она в самый раз будет. На первой учиться ходить заново, а на второй-то уж хоть пляши!
Он заметно волновался, и из-за обилия докторов, и из-за новой работы, которую делал по новой методике впервые. Но держался молодом.
— Поэтому первая — самая простая, с мягким наполнением гильзы или ложа, чтобы избежать травмы, — подключился я. — Вторая уже полноценная. Обратите внимание на подошву.
Я повернул липовую ногу ступнёй к зрителям.
— На носке и ступне твёрдая резина от покрышки. На пятке — от камеры, мягкая, несколько слоёв, прошита и проклеена. Шарнира нет, ломаться нечему. Формой напоминает киль, видите? Это для обеспечения плавного переноса веса и нормальной походки. Вот так.
Я показал на полу, как должна была «ходить» новая нога.
— На протез обуваются сапоги или валенки — внешне от здоровой не отличить.
— Ох и лихо, — присвистнул увлёкшийся Гена. И тут же смутился, — Извините, товарищи.
— Первая, как верно сказал Кондратий Степанович, тренировочная. Протез крепится в первые дни после ампутации, позволяет сохранить тонус мышц и связок, практически исключая контрактуру. И даёт возможность перемещаться без помощи костылей на пятые сутки после операции.
Шёпоток по палате зазвучал гуще.
— Это… тута вот я сердечник берёзовый поставил, чтоб липу-то, значит, не мять, — влез с ремаркой плотник, но его, кажется, уже не слушали. Хотя ему это и не требовалось, он говорил мне и Бахтияру. — Мягкое-то дерево сверху, к ноге, твёрдое понизу, к земле. Так ходче́е будет.