Товарищ военврач IV

Глава 14 Верить и ждать

Зина разинула рот. Коля нахмурился. Покровский выронил трубку.

— Окся — в палату бегом, я догоню! — крикнул я, одним движением разворачивая товарища… товарища жену, выходит, и подхватывая падающую трубку у самой столешницы

— Николин! — рявкнул я в трубку.

— Васин на проводе, — раздался знакомый, чуть суховатый голос. — У вас там что-то срочное?

— Да, товарищ Васин, — я чудом не развил матом мысль о том, что это военный госпиталь, а не богадельня, и тут всегда что-то срочное. О том, что умирает безногий мальчишка, который только-только поверил, что будет жить, и что мне ну вот совершенно не до болтовни.

— Перезвоните, как освободитесь! Успехов! — и в трубке что-то защёлкало.

Я всучил трубку Покровскому и рванул за Оксаной.

В палату влетел через считанные секунды после неё, сразу увидев то, чего точно не хотел. Но был готов. Сергуня лежал на койке, выгнувшись, будто пытался вдохнуть и не мог. Лицо его из просто бледного, каким оно было после операции, стало синюшным, губы вообще почти чёрные.

— Одышка, посинел, кровью харкал, — как из пулемёта отстрелялась Оксана, едва я переступил порог.

Кому другому такой краткий анамнез ничего не сообщил бы. Мне хватило за глаза.

— Давление? — на ходу снимая с Серафимы, стоявшей тут же, фонендоскоп, спросил я.

— Девяносто на шестьдесят, падает, — выпалила Маруся, стоявшая у изголовья с другой стороны. Руки её лежали под обе стороны шеи сержанта, она считала пульс и контролировала наполнение. Молодец, девочка. Растёт. — Пульс семьдесят, нитевидный!

— Руки, — мотнул головой я, прикладывая мембрану фонендоскопа к левой стороне груди.

Маруся отдёрнула пальцы. Да, именно этого я и ожидал, но до последнего надеялся не увидеть. Шейные вены набухли, выглядя в точности как на слайдах по патофизиологии, где иллюстрировали острую правожелудочковую недостаточность. Сердце не справляется, кровь застаивается, давление в малом круге растёт.

Ну, если сейчас ещё и…

— Что с ним? — не ко времени спросил кто-то, но я только палец поднял, требуя полной тишины, передвигая мембрану фонендоскопа чуть выше.

Ну да, так и есть: над лёгочной артерией, во втором межреберье, второй сердечный тон звучал громче, чем справа. Тромбоэмболия лёгочной артерии, та самая ТЭЛА, которая в моём времени лечилась тромболитиками и антикоагулянтами, а здесь, в сорок первом, не лечилась, кажется, ничем, никем и никогда. А ведь я только сегодня обещал ему, что он будет бегать. Так, это всё потом!

— Пиявок! — выкрикнул я, и слово это, кажется, удивило меня самого не меньше, чем всех остальных. — В третью операционную их И его туда же!

Остальные удивлялись уже кто на бегу, кто — помогая переносить раненого, и на меня поглядывали куда тревожнее обычного. Оно и понятно: после кошек и заклинаний, после зеркальных камер и летающих носилок — теперь ещё и пиявки.

Я быстро мыл руки, мысли неслись ещё быстрее. Откуда эмболия? Скорее всего, тромбоз глубоких вен культи. Первые ампутации были, если верить карточке, двое суток назад, ткани травмированы, кровоток замедлен — идеальные условия для образования тромба. Который теперь забил лёгочную артерию.

— Что будешь делать? — спросила Оксана.

Стоявшая чуть позади неё Ильина кивнула, молча подтверждая вопрос. Но только у Серафимы интерес был, наверное, больше академический, а у Окси — сугубо практический: ей надо было знать, какие инструменты готовить в первую очередь.

— Резать и шить! — огрызнулся я, хотя прекрасно понимал, что она тут совершенно точно ни при чём. Просто злость пополам с адреналином уже кипятила кровь. На фашистов, которые оставили парня без ног, на безмозглый сгусток венозной крови, который решил, что может вот так взять и убить моего Калинина.

Пиявок принесли бегом. Болотного цвета извивающиеся твари в стеклянной банке, которую держала в вытянутых руках перепуганная санитарка, смотрелись мерзко, конечно — с детства их не любил.

— Раствор с глюкозой струйно, — велел я. — Строфантин.

Надо было повысить хоть как-то давление, понизить свёртываемость крови и быстро поднять частоту сердечных сокращений. Раствор чуть наполнит кровоток, сердечный гликозид заставит сердце биться чаще и сильнее. Тоже, конечно, не идеальный вариант, но других у меня по-прежнему не было.

— Пиявки — на область печени и на проекцию бедренных вен, — я кивнул Марусе, которая уже стояла с банкой наготове. — Вот сюда, и вот сюда. Окся, новокаин. Скальпель.

Девчата засуетились, раскладывая зеленоватые шевелящиеся кляксы по телу Сергуни, предварительно капая на кожу сахарный сироп — так кровососы охотнее вгрызались в живого человека. Я обколол и вскрыл паховый канал на правой ноге — там, где культя была более отёчной. Так, вену выделить. Наложить лигатуру выше места впадения глубокой вены бедра. Нарушение венозного оттока от конечности — это отёк, боль, риск ишемии мягких тканей, но гарантия того, что новые тромбы не забьют лёгочную ещё хуже.

— Коля! — позвал я, не оборачиваясь. — Там мастера у ворот варили что-то утром. Мне нужен баллон с кислородом, голубой такой.

— Понял!

— А как же он с перевязанной веной… — начала было Ильина. Она стояла за моим плечом и смотрела на операционное поле.

— Это тромбоэмболия… закупорка лёгочной артерии, — сквозь зубы отозвался я, продолжая подшивать многострадальную Сергунину ногу. То, что от неё осталось. — Если туда набьётся больше тромбов — то никак. Если удастся помочь — снимем лигатуру после.

— Гепарин! — вдруг воскликнула она, и я дёрнулся в её сторону так, что чуть иглодержатель не выронил.

— Что⁈ — о том, был ли он в сорок первом, ни одна из памятей ничего мне не говорила.

— Гепарин! — повторила Ильина, глядя на меня широко раскрытыми глазами. — Нам же на курсах при академии рассказывали! В Ленинграде, ещё до войны, группа профессора Кудряшова вела разработки, я была на их лекциях. У меня есть один пузырёк, экспериментальный, тогда подарили на память! Он в сейфе, в ординаторской!

— Быстрее! — Говорить было не о чем. Я думал, что он появился в клинической практике только после войны, в конце сороковых, но, видимо, что-то перепутал. Да какая разница! Был бы гепарин — я бы с этой скользкой, противной шевелящейся дрянью вообще бы не возился.