Страница 42 из 77
Вот же чёрт. Война-то, конечно, войной, но что же это такое получается? Жена молодая спецраспределители на уши ставит при поддержке ответственных товарищей с улицы Энгельса, а я, выходит, на всё готовое въеду, как бедный родственник? Нет уж, так дело не пойдёт!
— Прав, конечно, — довольно кивнул старшина. — Мне, чай, и годов поболе. Кто ж тебе ещё, помимо меня, правду-то скажет, не побоясь от работы отвлечь? — он усмехнулся в усы. — А за товарища Смирнову я переживаю, как за родную.
— Николину, — на автомате поправил я.
— Ой ли? — улыбка Тимофеева стала ещё хитрее. Поймал, старый лис. То есть, медведь.
— Это дело поправимое, — я встал с его койки, едва не опрокинув табурет. — Товарищ Покровский! Николай Сергеич! На два слова!
С этим криком молодой врач вылетел из палаты, так и не увидев, как Катя Белова показала хохотавшему Гавриле Ильичу большой палец. И как сама она улыбалась при этом — счастливо, открыто, по-детски.
Свадьба, в моём понимании, была действом масштабным и грандиозным, и в мирное ли время, в военное ли — особо без разницы. Но в этот раз вышло как-то удивительно лаконично.
Покровский, имея вид торжественно-загадочный, вызвал в свой кабинет сперва нас с Оксаной. Я явился в халате поверх формы, а она — в новом платье, которое, как выяснилось, было одним из «трофеев» вчерашнего рейда. Тёмно-синее, строгое, с белым воротничком, оно сидело на ней так, что у меня на пару секунд перехватило дыхание. А потом даже как-то неожиданно совестно стало за собственный внешний вид. Вот уж поистине красавица и чудовище.
Следом в кабинет вошли Чарный с Плетнёвой. Зинаида Ивановна выглядела, как всегда, монументально. Только в честь праздника, видимо, надела какую-то большую аляповатую красную заколку, которая делала её похожей на праздничный столб на Масленицу. Коля рядом с нею смотрелся медвежонком при медведице: маленький, взъерошенный, переминавшийся с ноги на ногу.
— Товарищи! — начал Николай Сергеевич, и голос его зазвучал с особой, почти дикторской торжественностью. — Сегодня у нас знаменательное событие! Решили сочетаться законным браком военврач третьего ранга Николин Иван Николаевич и военфельдшер Смирнова Оксана Павловна!
Зинаида Ивановна при этих словах вытянулась ещё сильнее. Коля, кажется, икнул — тихо, в кулак, но в наступившей тишине это прозвучало почти как выстрел.
— Я, в соответствии с законом и в силу данных мне полномочий, принимаю их совместное заявление, — продолжил начальник госпиталя.
Он взял со стола лист бумаги, тот самый, который мы с Оксаной заполнили под его диктовку полчаса назад, и, макнув перо в чернильницу, вывел в углу размашистое «Разрешить!». Потом, подумав, добавил дату и подпись.
— Прошу мужа и жену Николиных принять временные свидетельства о регистрации брака. Постоянные вы получите в органах записи актов гражданского состояния, как только позволит обстановка.
Суховато-торжественный тон его момента не портил ничуть. Сверкали глаза Оксаны, Зина утирала слёзы платочком, Коля смущённо покашливал, выглядя растерянно, будто это он сам только что женился.
— Как там дальше? Совет да любовь! — завершил было процедуру главврач. И вздрогнул, заметив, как свидетельница со стороны невесты, скульптурной красоты и грации товарищ Плетнёва, вдруг сложила губы, как для поцелуя, и вытаращила глаза, глядя прямо на него.
— Ах да! — Жених! Можете поцеловать невесту! — выдохнул он с облегчение. И украдкой вытер пот со лба.
Кто не видел, как сияют после таких слов женские глаза — тому нет смысла и рассказывать. Тем, кто видел — и подавно. Уже не важно, кто и что говорил чуть раньше, какие флаги и портреты висели на стенах, какие слова и какая музыка звучали. В этот миг весь мир исчез, потерялся за полыхавшим в серых озёрах счастьем. И я поцеловал мою невесту. Мою Оксю.
Зина выдохнула так, что портьеры качнулись, хоть и висели на порядочном расстоянии, а на столе начальника госпиталя судорожно дёрнулись какие-то бумаги. Коля шмыгал носом, как будто в кино смотрел «Детство Горького» или «Подруги». Это Ванина память подсказала названия современных кинолент, на просмотре которых он и сам едва не рыдал.
— Поздравляю, товарищи! — почти что выкрикнул Покровский и тут же начал аплодировать, как все начальники на всех собраниях в старых фильмах.
Захлопали все, и от этого на загорелых щеках моего личного теперь геройского военфельдшера проступил румянец. А потом резко спал, когда к аплодисментам неожиданно подключился телефонный аппарат, едва не запрыгав по столу.
— Покровский слушает! — напряжённо проговорил в трубку Николай Сергеевич. И поднял удивлённые глаза на меня. — Да, здесь. Сейчас приглашу.
И тут треснула о стену дверь, распахнутая рывком, от которого на столе перед начальником госпиталя опять тревожно взмахнули крыльями листы бумаги.
— Вань, там Серёжка козыревский помирает! — выпалил Мальцев.