Страница 34 из 77
И он начал рассказывать. О том, как познакомился со своей Алей, как она, любимая дочь главного конструктора одного очень важных институтов Ленинграда, бросила всё и поехала за ним по гарнизонам. Как они пережили Финскую, как мотались по госпиталям. О том, как она, привыкшая к городской жизни, каждый раз пыталась наладить быт в частных домах-избах-бараках, с курами и огородом, и как у неё это не очень-то получалось.
Я сидел напротив него, взрослого, опытного, пожившего и повоевавшего человека, и слушал. Молча слушал историю жизни и семьи, которую он вряд ли рассказывал кому попало, понимая, что перебивать его было бы хамством и глупостью. Смеялся в тех местах, где это было уместно, хмурился в других, во многих других, находя неожиданные параллели в историях Коли Покровского и Вани Николина. И Оксаны Смирновой. Поражаясь тому, как любили свою Родину, строгую, но мать, все в этом времени. Негодуя и злясь на то, что из всего этого получилось потом.
— Ох ты, а время-то уже! — будто очнулся он, закончив очередной рассказ о том, как Алевтина Ивановна ещё на заре их совместной жизни пыталась растопить печь и едва не спалила целую улицу. — Заболтал я тебя, вот же… Это всё коньяк! Мне знакомые армяне так и говорили: хороший напиток в хорошей компании всегда сделает так, что утро придёт нежданно.
— Ну, до утра-то ещё полно времени, — дипломатично ответил я, хотя на часах было уже серьёзно так за полночь.
— Но завтра-то… сегодня уже, то есть, работать. Давай-ка расходиться, Ваня. А то сидим тут, как два сокола…
Память здешнего Николина подсказала старинную песню «Ой, как первый сокол со вторым прощался», в которой один сокол был Лениным, а второй — Сталиным. И как-то вдруг очень тревожно стало у меня на сердце от такой параллели. Не хотелось совершенно прощаться с Николаем Сергеевичем, тем более принимая на себя все его труды-заботы.
— Зря вы так, отлично посидели, душевно. А то, что с соседством там пока не вышло — так, может, оно и к лучшему? Глядишь, и вправду Алевтине Ивановне проще будет без курочек, чем с ними? И поближе к центру города? — улыбнулся я. И вполголоса добавил, понижая голос: — Если надумаете, дайте мне знать. Я попробую.
Покровский вскинул брови, проследил за моим взглядом на притихший телефонный аппарат, а потом кивнул пару раз, будто расцветая. Хороший всё-таки он мужик, права Оксана. Вон как за жену переживает.
— А тем, кто к родне в Сталинград собирается переезжать, намекните между делом, пусть ещё разок подумают, — совсем уж тихо добавил я, глядя не на него, а в окно.
Начальник госпиталя чуть нахмурился и заметно насторожился. И я вполне его понимал. Странные слова из уст человека, который непонятно откуда знает непонятно что — совершенно логичное основание для того, чтоб напрячься.
— Время военное, неспокойное. Поезда ходят с перебоями. И есть мнение, — тут я сделал значительную паузу, отметив, как от этой привычной, важной, партийной формулировки Николай Сергеевич напрягся ещё сильнее, — что лучше было бы им остаться в Тамбове, чем уезжать.
— Понял тебя, Ваня, понял… Спасибо. Поговорю и с Алей, и с дедом Толей. Соседа Анатолием Фёдоровичем зовут, — пояснил он. — Железный дед, жена у него, четыре снохи, внучат полный дом, как справляется со всеми ними — ума не приложу.
Мы попрощались, и я пошёл к себе, в свою каморку под лестницей. Думая о том, что любое слово, любое действие тут, в прошлом, имело значение, прав был Брэдбери. Пара слов, сказанных мимоходом, могла спасти несколько поколений родни неизвестного мне деда Толи. Могла, конечно, и не спасти. Но тут, как в случае с прекардиальным ударом, была вероятность на благоприятный исход. И я, как врач, не мог пропустить возможность помочь. И не пропустил. И совершенно не важно было то, что результатов я мог никогда и не узнать. Зато я точно знал, что сделал всё правильно, именно так, как и был должен.
Утром после обхода, когда я на ходу смотрел истории Тимофеева и Козырева, ко мне подошёл Мальцев. Возник, как всегда, из ниоткуда: вроде, еле заметная тень скользнула по стене, и вот он уже стоит рядом, засунув руки в карманы.
— Здоров, Вань. Слышал, перебираетесь на новые квартиры?
— Привет, Серёга. Да, собираемся помаленьку. Коля говорил — плотники решили принять в нас участие, помочь подкидышам с меблировкой, — в шутку ответил я, пожав ему руку.
— Да там не только плотники так решили, — судя по его тону, шутки он не принял. Насторожился и я.
— Поподробнее?
— Да куда уж… Короче, завтра Дед из Москвы прибывает. Я всех подробностей не знаю, но, говорят, за то, что товарищи дотянули до того, что им про твою жилплощадь пришлось аж самому дивврачу прозрачно намекать, он своим такую головомойку устроил…
— Ну вот, жалко, — искренне расстроился я. — Васин с Паньковым таких чудес наделали, а им за меня втык перепал на ровном месте. Я, если что, скажу и напишу где надо и кому надо, что их работой удовлетворён полностью и никаких претензий не имею.
— Да там и без тебя писарей хватает, — поморщился он. — Ты лучше Ильичу, когда на новоселье приглашать будешь, на словах это дело обскажи. Так-то оно вернее будет.
— Передам непременно. Обидно, конечно, за такой героический и самоотверженный труд по ушам-то получать.
— Ещё б не обидно. Но тут ведь оно, сам понимаешь, как бывает: не смог предотвратить или предугадать — проявил преступное легкомыслие, — вздохнул Мальцев.
— Это точно…
Да, тут уж грех было сомневаться. Перегибы на местах потому так и назывались, что именно на местах их было очень трудно избежать. Особенно когда одни выполняли свой долг, а другие лезли вперёд и вверх за званиями, наградами и премиями.
— Ладно, не об том речь, — будто опомнился он. — Я чего тебя искал-то?
— Я-то откуда знаю? — развёл я руками.
— Приказ имею, — начал он со значением, и в его чуть прищуренных глазах мелькнул неожиданный хитрый огонёк, — доставить Николина И. Н. на базу ОРСа, на склад Центрального Универмага и в спецраспределитель.
— А зачем Николину И. Н. спецраспределитель? Я и так вполне нормально распределён, — насторожился я. Только сейчас заметив, как начал улыбаться Мальцев, глядя мне куда-то за спину.