Страница 18 из 77
— Снимайте, — глухо сказал за моей спиной Данайтис. — Следующего.
Я коротко обернулся через плечо — Оксана с Катей пока сушили рану, накладывали последние салфетки. Коля уже закреплял новые носилки на карабинах. На них лежал мужик лет пятидесяти, с ровной рыже-седой щетиной в полсантиметра вокруг всей головы. Он был без сознания, дыхание — поверхностное, с присвистом. Оксана, стоявшая позади, отвернулась. Плохо отвернулась, это я уже различал. Взглянул на рану — осколочное проникающее ранение живота, множественные повреждения кишечника, размозжена правая доля печени, возможно, задета поджелудочная. По всем канонам военно-полевой хирургии сорок первого года — неоперабельный. Таких отправляли под деревце, или куда тут, но только подальше от столов, в отдельную палатку, где они тихо умирали. Понимая, те, кто был в сознании, что все врачи сейчас заняты не ими, а теми, кого ещё можно было спасти.
— Меняемся, — сказал я, шагнув назад с левой ноги, чтобы не помешать и не столкнуться с Данайтисом. — Там у меня удаление селезёнки и передача дальше.
— Нерационально, — только и проговорил он.
И по голосу мне показалось, что за этим нордическим балтийским спокойствием опытного хирурга дрогнуло что-то, очень похожее на бессилие. И затаённая горькая, но, увы, совершенно нерациональная злость.
— Поражённые участки сейчас локализуем. Печень повреждена не вся, регенерирует. Поджелудочную резецируем частично, если проток цел. Время ещё есть.
И я начал делать то, что говорил, прямо тогда же, когда говорил. Широкий разрез, ревизия полости. Удаление размозжённых фрагментов кишечника — резекция с анастомозом «бок в бок». Частичная резекция поджелудочной железы — осторожно, чтобы не задеть панкреатический проток, и без того уцелевший каким-то чудом. Промывание полости тёплым физраствором, щедро, как из ведра.
— У вас… интересные методики, Иван Николаевич, — проговорил Данайтис, стоя за моей спиной.
Судя по названиям инструментов, которые он просил у сестёр, сам Владислав Осипович в этот момент как раз удалял селезёнку, продолжая ту самую операцию, что я передал ему, с того самого шага, на котором я её оставил. По звукам его работы я понимал, что этот человек — мастер экстра-класса. Один из тех, на ком держалась советская военная хирургия, не только потому, что об этом писали в учебниках и научных статьях. Он действительно был одним из тех, кто эту школу создавал, на ком она строилась.
— Мы знакомы? — не удержался я, повторив его собственную реплику, и улыбнулся под маской.
— Ну… можно и так сказать, — ответил он моими же словами, и я услышал в его голосе ответную улыбку.
Великий врач прошлого улыбался мне, стоя спина к спине и работая со мной вместе. Мы, как в лютой дворовой драке, как ни странно выглядело это, само собой возникшее, сравнение, стояли насмерть против смерти. Это было невозможно, невероятно и поразительно. Но это было именно так. Два советских врача, которых разделяли восемьдесят лет, работали по методике и системе третьего, до которого одному было ещё восемь десятков, а другому — больше полутора сотен лет. Дело Николая Ивановича Пирогова, дело русской военной медицины работало. Здесь, сейчас, в этой брезентовой палатке, пропахшей кровью, креозотом, потом, эфиром и дерьмом.
Поток стал стихать к полуночи. Мы с Данайтисом умудрялись как-то управляться со сложными случаями, притом он не стеснялся озвучивать то, что видел перед собой в ране, и уступать мне место, если мои пояснения не помогали. Так было ещё трижды — три раза, когда он видел то, что считал неоперабельным, и трижды я доказывал обратное. И каждый раз к Покровскому и Ильиной улетали на тросах живые бойцы. Серафима, кстати, успела пару раз сбегать к «соседям», помочь с ранениями конечностей, с которыми зашивался там бедный Гена.
И четыре раза помочь не могли даже знания конца двадцатого и начала двадцать первого веков. Частью потому, что чем дальше, тем сильнее эти знания опирались на достижения науки и техники, на оборудование и приборы. А частью — из-за того, что всегда был предел. Предел терпения врача и раненого, предел сил, возможностей, разумного и допустимого. Сегодня два хирурга здесь, меж этих двух бесконечных потоков, работали далеко за ним. Но все равно не могли помочь всем. Как всегда.
Когда столы опустели, мы синхронно шагнули назад. Я не видел, что Данайтис делает то же самое, и мы столкнулись спинами. И дёрнулись, оборачиваясь, ловя друг друга. Уже не боясь нарушить стерильность рук — теперь это было не важно, — подхватывая под локти падавшего, валившегося с ног товарища. Потому что ноги не держали ни молодого Ваню Николина, ни Владислава Осиповича, которому было, судя по лицу, чуть за сорок, когда он надевал маску, подходя к столу. И, кажется, крепко за шестидесят сейчас, когда стягивал её — насквозь мокрую от пота.
— Великолепная придумка с транспортёрной системой, — хрипло сказал он, переводя дыхание.
Мы стояли, по-прежнему поддерживая друг друга, как вальсирующая пара или два бойца в ринге после злого спарринга, словно не веря, что выстояли и этот девятый вал, и что следующий шаг на гудящих ногах нас снова не уронит.
— Советская механизация идеи товарища Пирогова, — улыбнулся я.
— Блестяще! Прошлое и будущее советской медицины, — вернул улыбку он.
И в том, как на нас смотрели все в палатке — Оксана, Катя, Маруся, Коля, даже Мальцев, заглянувший на мгновение, — было что-то высокое, светлое. То, ради чего мы все здесь работали. То, ради чего мы жили.
— Коллеги, прошу всех в госпиталь, — хрипло проговорил Покровский, тяжело подходя ближе. — Думаю, для комиссии уже довольно поздновато. К утру у нас будут документы по всей проделанной работе, включая сегодняшнюю, и можно будет приступить.
Он выглядел так, будто сам только что не отошёл от, а встал с операционного стола. Глаза у него слезились, щёки ввалились, но держался начальник госпиталя прямо. Только голос подводил — срывался на хрип.
— Полагаю, смысла нет, — неожиданно ответил Данайтис, всё ещё придерживая меня за предплечье. — Я, как главный хирург Западного фронта, готов подтвердить, что вызывавшая раньше вполне обоснованные вопросы статистика по летальности «четырёхсотого» теперь у меня вопросов не вызывает совершенно. Иван Николаевич, но к вам лично вопросов стало в миллион раз больше. Эти операции нужно описать и изучить. Все. Особенно то, что вы делали с тем парнем. И с тем, что вы называете «ацидофилином».