Страница 17 из 77
Я удалил отломки. Два ребра, четвёртое и пятое, пришлось резецировать полностью, потому что они были раздроблены почти в крошку. Затем вскрыл плевру, и из раны со свистом вырвался воздух. Кровь, тёмная и густая, пошла на стол. Катя осушала рану, пока я копался в груди, держа в одной руке пулёвки, а в другой — хирургический пинцет. Кусок немецкого железа сидел глубоко, у самого корня лёгкого, и я добирался до него почти вслепую, ориентируясь только на память пальцев и редкие неровные глухие звуки, с какими один металл касался другого.
Вытянуть удалось только с третьей попытки. Я сбросил его в лоток и приступил к резекции повреждённой части лёгкого.
Скальпель, лигатуры — руки мелькали в ране, как над клавиатурой пианиста, который исполнял невероятно быструю и сложную пьесу. Две бригады сестёр и санитарок едва успевали подавать инструменты и мыть мне руки, когда я разворачивался от одного стола к другому. Но держать такой темп долго было невозможно. Я чувствовал, как начинают гудеть плечи, как затекает и ноет спина, как пот заливает глаза, а от салфеток, которыми то и дело промокала его то Оксана, то Маруся, уже начинало щипать. И бесить. Но останавливаться было нельзя — на каждом столе лежал человек, и каждая секунда моего промедления могла стоить ему жизни. Люди менялись, секунды тоже, только я один продолжал крутиться меж столов, как в ринге, но не уходя нырками и уклонами от атаки сам, а спасая других, лежавших на носилках, от смертельно опасного противника. Сегодня безносая разошлась не на шутку, куда там всем Фрейзерам с Тайсонами…
Именно в этот момент в нашу палатку-операционную ворвался генерал.
Я не видел его лица и формы — только услышал командный голос, перекрывший даже шум работы, по которому и предположил звание:
— Это что за шапито⁈
Краем глаза заметил, как Коля, закреплявший очередные носилки на карабинах, обернулся к вошедшему.
— Товарищ генерал-майор, это… — начал было он.
— Молчать! — рявкнул тот. — Что это за цирк, я спрашиваю⁈ Что здесь происходит⁈
Я не обернулся. Не мог. Потому что в этот момент накладывал шов на лёгочную артерию, и малейшая неточность означала бы, что нужно будет начинать сначала, потратив время и кровь раненого, а это и так был «второй заход». Оставить его сейчас, начав докладывать шумному посетителю, означало гарантированную смерть раненого на столе. Покровский, стоявший за соседним, тоже не отреагировал — у него был свой раненый, и он тоже не стал отвлекаться. Генерал же, судя по звуку шагов, прошёл дальше, продолжая возмущаться, наращивая децибелы. Радовало только то, что ни одна из девчат на него тоже не реагировала.
— Халат, — раздался вдруг спокойный, чуть тягучий голос. — И обработать руки.
Я не видел говорившего, но услышал, как Оксана, не отрываясь от работы, отдала команду санитаркам, и те засуетились вокруг вошедшего. Халат, мытьё рук — всё это было проделано быстро и чётко. Краем глаза я заметил, что говорившему уже завязывают на затылке маску.
— Что здесь? — спросил голос, и теперь я понял, что его обладатель стоит прямо за моей спиной.
— Резекция верхней доли левого лёгкого, — ответил я, не оборачиваясь. — Проникающее осколочное. Удалены четвёртое и пятое рёбра. В данный момент — гемостаз и подготовка к наложению пневмошвов.
— Длинный, пожалуйста, — спокойно произнёс голос, обращаясь к Оксане, запрашивая длинный анатомический пинцет.
Я не услышал, конечно, а скорее почувствовал, как инструмент лёг в его ладонь. И в следующую секунду он уже стоял напротив меня, через стол, и его руки — быстрые, точные, уверенные — включились в работу. Он делал то же, что и я, но с какой-то особой, я бы сказал, академической элегантностью. Каждое движение было выверено до миллиметра, каждый шов ложился идеально.
— Спасибо, Владислав Осипович, — проговорил я, не поднимая глаз от раны.
Он чуть приподнял брови — я заметил это краем глаза, потому что смотрел на его руки, а не на лицо.
— Мы знакомы, коллега? — спросил он, но при этом тоже ни на секунду не отвлёкся от работы.
— Наверное, можно сказать и так, — то, что я улыбался под маской, поняли, наверное, только Окся с Катей. Оксана — потому что знала меня. Белова — потому что видела, как чуть дрогнули мои веки. И, кажется, даже их руки стали порхать быстрее с приходом такого недостающего на этом участке доктора. Хотя быстрее было, конечно, некуда.
Генерал всё ещё стоял в палатке. Он совершенно точно не ожидал того, что его явление произведёт такой неожиданно слабый эффект. Привык, что перед ним вытягиваются в струну и докладывают по форме, и исключительно самые старшие по званию. А тут — какой-то сержант, какие-то врачи в халатах, по которым звание не определялось, и это тоже злило. А ещё тот молчаливый, что к отправке из Воронежа прибыл в сопровождении двух бригад медиков, которые слушались его даже без слов. Его звания, кстати, тоже никто не озвучил, и сам он не доложился по форме, сразу встав к столу и начав ковыряться в раненых. И тут, едва прибыли, спрыгнул, бегом примчался сюда, выпросил халат и встал к столу, так и не представившись. Так, будто только его тут только и дожидались, да как родного прям, вон, улыбаться даже начали. Это, видимо, и взбесило генерала окончательно.
— Да что за бардак тут творится у вас⁈ — взвыл он. — Что за балаган⁈ Я требую объяснений! Кто старший⁈
В этот момент полог палатки отдёрнулся, и внутрь шагнул плотный военврач первого ранга. Вероятно, тот самый Ванько, Иван Аркадьевич, начальник девяносто второго эвакопункта, который звонил Покровскому сегодня утром. За ним, как тени, следовали двое — лейтенант Паньков, которого я видел на станции, и Серёга Мальцев, возникший, как всегда, будто прямо из стены. Они опередили Ванько на шаг, чуть сдвинув на ходу плечами, и как-то удивительно слаженно — в одну и ту же сторону, хоть и обходили с разных. Паньков протянул орущему генералу какие-то бумаги.
— Прошу проследовать за с мной, товарищ генерал-майор, — пугающе-скучным и равнодушным тоном, лишённым всяких человеческих эмоций, произнёс лейтенант госбезопасности. А тень Мальцева и ещё две или три, шевельнувшихся в потёмках, вдали от ламп, делали этот голос ещё страшнее.
Генерал замер. Он переводил взгляд с бумаг на Панькова, с Панькова на Мальцева, с Мальцева на наши с Данайтисом руки, которые продолжали мелькать над столами, не останавливаясь ни на секунду. И, видимо, что-то в этих бумагах или в лицах чекистов заставило его замолчать. Он вышел из палатки, озираясь, и полог за ним опустился.