Порочный

42

Герман

Мелкая коза ты, Котёнок. Так значит, да? Испуганно сбежала, поджав хвост?

На звонки Майя, конечно, тоже не отвечает.

Диплом она закончила, и я уверен, что сделала всё в лучшем виде. В этом убеждаюсь, пробежав быстро глазами документ.

Но дело в том, Майюня, что это совершенно ничего не меняет.

Она правда думает, что я не найду её? Или не стану искать? Из университета она всё равно никуда не денется. Ну отсидится где-то неделю, потом всё равно высунет нос из норки и всё начнётся сначала.

Вторую половину денег я, конечно же, ей перевожу. Договор есть договор. Ну и мне спокойнее будет, что у неё есть деньги. Накидываю чуть больше, но через пять минут “лишнее” мне возвращается.

Ладно, зая, про это потом поговорим.

Стаскиваю с себя куртку и рубашку и забрасываю в стиралку. Хочется в свой собственный душ поскорее, потому что в больничной палате, даже в люксовой, всё равно этот дебильный запах антисептика, и даже после утреннего душа, и волосы, и одежда пропитались им.

Когда выхожу, вижу пропущенный от тренера. Настроение, и так дерьмовое, падает ниже плинтуса и грудь снова затапливает горячей яростью. Так бездарно просрать такой шанс… А ведь в меня даже не целились. Какие-то левые разборки, Кир сказал, что даже они не в курсе.

Но я же не баба, чтобы страдать и морозиться, надо перезвонить. Однако, едва беру телефон в руки, он снова звонит. Только это не тренер, а мелкий.

— Илья, слушаю, — напряжённо замираю, прикладывая трубку к уху. Мелкий просто так обычно не звонит, обходится сообщениями в мессенджерах.

— Герман! — Его голос встревожен и напряжён. — Герман, ты можешь приехать? Маме плохо.

— Что случилось?

— Она снова не ела, а когда вышла из студии, была бледная очень. У них с отцом был сильный скандал, и она упала. Вся дёргалась, как будто судороги, изо рта пена пошла. Герман, я не знал, что делать!

— Мелкий, тихо. Как сейчас мать? Скорую вызвали?

— Да, отец вызвал и её забрали.

— Куда? В какую больницу? — На ходу пытаюсь выдернуть штаны из шкафа, но от резкого движения простреливает бок и в глазах едва ли не темнеет от боли.

— Не знаю, в какую-то частную. Отец, когда её увозили, сказал, что запрёт её в психушке до конца жизни. Герман, что мне делать?

Я прикрываю глаза и сжимаю зубы до скрипа. Чёртов ублюдок таки довёл её. Будь он проклят, ненавижу его!

— Ничего. Уйди к себе, к отцу не лезь. Я буду через полчаса, уже выезжаю.

Через пять минут я уже выезжаю с подземной парковки жилкомплекса. Пришлось пробежаться, и по ощущениям, швы нахер разошлись. В боку стреляет так, что дышать больно.

Задираю футболку и немного отклеиваю пластырь. Нет, всё на месте. Но, сука, больно!

Ладно, похер. Пройдёт. Мать сейчас важнее.

Я мчу маскимально быстро, собрав все возможные штрафы за превышение. Внутри пульсирует единственное желание — схватить отца за горло и сжать пальцы. Ненавижу грёбаного ублюдка всем сердцем.

В дом влетаю, бросив машину прямо у крыльца на газоне.

— Где мать? — С ноги открываю дверь в его кабинет. Козёл сидит за своим столом, раскинувшись в кресле, и совершенно спокойно читает какую-то книгу.

— Герман! — Отец поднимает на меня взгляд, в котором я вижу торжество. Подонок чёртов. — Я ждал тебя на ужин, но, смотрю, ты смог выбраться раньше.

— Где. Мама?! — повторяю с нажимом, стараясь успокоиться. Потому что этому ублюдку явно по кайфу мои эмоции.

— Там, где ей помогут. Ты не можешь не признать, сынок, что ей это необходимо.

От слова “сынок” из его змеиного рта меня коробит до зубовного скрежета.

— Ей необходимо быть подальше от тебя, но ты ведь не отпускаешь её, — цежу, подходя ближе к столу. — Вцепился, словно клещ, и сосёшь годами из неё энергию. Досуха уже выпил. Я заберу её, ясно?

— Тебе никто её не отдаст, потому что она признана недееспособной, а я — её опекун. Ты, конечно, можешь попытаться судится, но есть ли у тебя сейчас на это деньги, а, Герман? — ухмыляется отец. — И главное — сколько времени это займёт? За это время она уже превратится в послушный овощ. Она, собственно, давно уже овощ, только теперь не будет доставлять проблем.

Какой же он урод.

— А ты лучше присядь, Герман, и мы с тобой обсудим варианты.

Приходится приложить невероятные усилия, чтобы не сломать ему хребет, но я делаю, как он сказал, хотя самого всего трясёт от ненависти. В его власти ещё Илья, потому что ему только пятнадцать, и если я хотя бы не попытаюсь его выслушать, уверен, он и ему начнёт угрожать.

Понимаю, что сейчас отец будет пытаться продавить меня, а потому говорю сразу, возвращаясь к недавней теме телефонного разговора, который я завершил преждевременно.

— Я не собираюсь жениться на Элле, — ещё раз повторяю отцу, откинувшись на спинку кресла. Бок отдаётся болью, и мне приходится приложить усилия, чтобы это не отразилось на моём лице. Видеть, что мне больно — такого удовольствия я своему отцу не доставлю. — И вообще, у меня есть ещё полгода, чтобы выполнить это условие завещания деда. И я сам решу, на ком мне жениться.

— Да, Ян сказал мне, — с досадой признаёт отец. — Хорошо, допустим, ты получишь деньги траста, Герман. Дальше что? Чем ты будешь заниматься? Прожжёшь их?

— Ты считаешь, я ни на что не способен?

— Докажешь обратное? Я напомню, со спортом ты тоже пролетел, насколько мне известно. Шанс попасть в сборную — один на миллион, и ты его уже просрал, Герман, — давит на больное намеренно. — Тренером в школу пойдёшь? Блестящее будущее, я считаю.

— Думаешь, кроме твоей компании нет больше в этом мире ничего? — Складываю руки на груди.

— Вот зря ты так, Герман, — отец разводит ладони в стороны, словно он готов идти на мировую, однако меня ему точно не обмануть, потому что все его манипуляции я давно на зубок выучил. — Я, между прочим, открыт к вариантам.

О да. Так и есть. Сто процентов.

— Допустим я приму то, что ты отказываешься от выгодного брака. Допустим, ты даже сам решишь выбрать себе жену, чтобы выполнить условия завещания своего недальновидного деда.

— Вау. Да у нас прямо демократия.

— Допустим, — отец складывает руки в замок, поставив локти на стол, и опирается на него подбородком, — я даже позволю тебе забрать твою сумасшедшую мать. Например, она мечтала жить в Провансе и писать твои глупые картины, больше похожие на шизофреническую мазню.

— Допустим, я даже поверю, что ты перегрелся или выпил лишнего, — закатываю глаза.

— Не дерзи, Герман, а то я могу передумать.