Порочный

31

— Герман, ты пьян, — упираюсь ладонями ему в грудь, а сама тону в сводящем с ума коктейле, в котором перемешались теракий запах алкоголя и его парфюма.

Даже через ткань рубашки ощущаю жар его кожи, и это странным электричеством проникает и под мою.

— И что? Это что-то меняет, Котёнок? — На его лице появляется порочная улыбка, а голос отдаёт глубокими тёмными вибрациями. Серые глаза кажутся потемневшими, будто небо перед самой грозой. Голод в них пугает до чёртиков, и у меня не выходит подавить дрожь, что волной прокатывается по всему телу.

У меня перехватывает дыхание, когда ладонь Германа ложится на моё левое бедро. Он чуть сжимает пальцы, вынуждая меня меня вцепиться в его рубашку.

— Ты обещал не трогать меня, — шепчу срывающимся голосом. — Ты дал слово, Герман.

— Только против твоего желания, Маюня.

— Но я не хочу… не хочу того, что ты сейчас делаешь. — Как бы я не старалась, мой голос всё равно звучит не увереннее мышиного писка. Но откуда взяться уверенности, когда дрожишь от страха и… странной внутренней вибрации. Когда реакция собственного тела кажется нелогичной и неправильной.

— Тогда почему ты даже не пытаешься сопротивляться?

Я замираю, вникая в его слова.

А ведь он прав. Он ведь даже никак не удерживает меня. Просто стоит непозволительно близко, но силу не применяет.

Однако я теряю драгоценные секунды на размышления, а Герман делает свои выводы. Или не делает, потому что ему на самом деле плевать и на моё согласие, и на свои обещания. Или же он слишком пьян, чтобы быть в состоянии соблюсти договорённости.

Его рот обрушивается на мой, пока вторая ладонь фиксирует затылок. Вкус его языка, его дыхание с привкусом алкоголя и шоколада, ввергают меня в ступор. Герман целует меня внезапно… нежно. Не так, как тогда в университете, совсем не так. И это создаёт неожиданный и необъяснимый контраст между его хваткой на моём затылке и мягкими прикосновениями губ.

Я ведь должна упираться. Попытаться оттолкнуть его. Но вместо этого замираю, ощущая быстрые сильные толчки в грудной клетке. У меня… не получается сопротивляться ему. Просто не получается. В теле для этого будто нет сил, а разум оказывается неспособен заставить.

Это не иначе как колдовство.

Что-то тёмное, тягучее и порочное, как и сам Герман. Как его губы, его ладони и его сводящий с ума запах.

Я будто оказываюсь заперта в своём теле, потерявшем волю. Заторможенно осознаю это, когда Герман перестаёт целовать меня и усаживает на стол. А потом давит на плечо, вынуждая лечь.

Это же он пьян, а не я… Тогда почему это я ловлю губами воздух, словно мне его не хватает, и затуманенным взглядом смотрю на сейчас потухший чёрный плафон на белом потолке кухни, когда Герман стаскивает с меня пижамные шорты вместе с трусиками.

Когда сжимаю пальцы в кулаки на гладкой поверхности стола, когда голова Германа оказывается между моих коленей, которые он разводит почти без сопротивления и удерживает широко.

Своей плотью я чувствую его горячее дыхание, и понимаю, что оно так остро ощущается потому, что я очень влажная. И это как признание его слов. Моё тело их признало.

Мне хочется попросить его остановиться, умолять, чтобы отпустил, но вместо этого из горла вырываются лишь стоны, когда язык Германа ныряет между моих нежных складок.

По всей коже бегут мурашки, тело переполняется странным теплом, нагревается изнутри. Дыхание становится учащённым.

Я слышу звуки того, что он со мной делает, и это заставляет гореть меня ещё сильнее. Это кажется слишком чувственным и откровенным, чтобы я была в состоянии выдержать это.

Мне хочется опустить глаза, чтобы увидеть то, что происходит, но я ни за что не решусь и только сильшее зажмуриваюсь до вспышек под веками.

Герман пальцами шире раздвигает мои половые губы и начинает вылизывать ещё безжалостнее, ясно давая мне понять, что пощады ждать не стоит. Что жалеть он меня не собирается.

А когда втягивает в рот мой клитор и начинает его ритмично посасывать, меня выгибает дугой.

Это нестерпимо.

Это мой позор и моя слабость.

Я бы хотела сказать, что он заставил меня. Хотела бы!

Но это будет чёртовой ложью.

Потому что то, что сейчас происходит с моим телом, те ощущения, которые Герман извлекает из него — они точно не ложь.

Такое чувствовать нельзя заставить.

Вынудить, но не заставить.

— Герман…

Я не узнаю в этом хриплом грудном стоне свой голос.

Он не отвечает мне, но усиливает напор своего языка, заставляя меня кричать снова и снова. Заставляя гореть, будто на костре.

За что же он сжечь меня решил, если колдун тут — он?

Никто не делал с моим телом ничего подобного.

Никто вообще ничего не делал…

Я читала об этом в книгах, но даже подумать не могла, каково это на самом деле. Каково, когда тело плавится, сердце вот-вот пробьёт дыру в грудной клетке, а каждый нерв выходит из строя, погружаясь в электрический хаос.

Всё моё тело начинает пульсировать. Переносица немеет, кончики пальцев покалывает. Я будто теряю границы своего тела, перестаю ощущать их. Дыхание вот-вот взорвёт грудную клетку.

Я снова исступлённо шепчу его имя, умоляю, но сама не понимаю о чём именно, пока по моему телу не разливается невыносимая, сносящая всё на своём пути волна нестерпимого удовольствия.

Все звуки глохнут. Я будто выпадаю в вакуум, в котором нет ни звуков, ни запахов, ни мыслей. Ничего, кроме гулких ударов моего собственного сердца.

И насмешливого голоса, который меня из этого вакуума безжалостно выдёргивает:

— Ну что, Котёнок, это лучше, чем твои книжные мужчины всё же, м?