Порочный

26

Герман

“Она третий день не выходит из студии, Герман. Татьяна относила ей еду, но потом забирала поднос, и там почти всё оставалось”

— прилетает сообщение от мелкого.

Чёрт, мама. Снова.

“А клубнику носила ей? Спроси про клубнику”

“Половину только съела, и это за весь день”

“Тогда пусть отнесёт клубнику и сливки в баллоне. И шоколад. Должна съесть”

Когда мама запирается в студии больше, чем на день, она соглашается есть в основном только клубнику. Ягода, которую я ненавижу и боготворю за то, что мать соглашается в моменты провалов психики есть хотя бы её.

“Сливки пожирнее, белковые. Шоколад с орехами. Пусть отнесёт сейчас же! Послезавтра после игры я приеду”

Как не вовремя, мама. Ближайшие два дня мне нужно быть максимально собранным. Завтра крайняя перед игрой тренировка, послезавтра — игра. Но придётся играть с перманентно зудящей мыслью, что у матери снова приступ. Чёрт.

Времени почти десять вечера. Нужно лечь пораньше, чтобы завтра быть в форме. Последняя перед игрой тренировка очень важна, тренер будет отслеживать любой косяк. А на саму игру должны приехать представители комиссии сборной. Мне нельзя налажать.

Но, естественно, уснуть теперь не получается. Выжидаю десять минут и пишу Илье:

“Ну? Отнёс?”

Брат читает сообщение, но ответ прилетает только минут через двадцать.

“Отнёс. Герман, она при мне съела три большие ягоды и окошко шоколада. Но… мне кажется, она не спала больше суток. Закрасила тёмно-серым огромное полотно, размером с гаражные двери. Говорит, никак не получается цвет подобрать”

Съела — уже хорошо. Но она явно в мании сейчас, если завтра не выйдет из комнаты, придётся вызывать врача.

Ох мама…

Уснуть всё-таки мне удаётся, но уже после полуночи. Да и сон получается дерьмовым — кажется, будто простыня из наждачки. И воздуха не хватает, хотя окно настежь, а на улице конец осени.

Посещает безумная мысль пойти и лечь в кровать в спальне. Просто лечь, без поползновений. Принюхаться к запаху девчонки и так и уснуть.

Но всё же я её отбрасываю. Проснётся вдруг — истерику устроит. А я сейчас на другом сфокусирован. Поэтому, если выбесит, могу перегнуть.

Утром, ожидаемо, чувствую себя как говно. Голова болит, хотя обычно у меня даже с похмелья она не болит. Глаза едва продрать получается.

А потом и вовсе приходится напрячься, чтобы успеть до толчка добежать, куда меня выворачивает. Да так, что рёбра трещат.

Что это ещё за дерьмо?

Неужели сожрал вчера что-то не то? Ел ведь только дома, не считая стакана эспрессо в кофейне у универа.

Умываюсь ледяной водой в надежде, что быстрее прояснится голова. Здоровье у меня отличное, и подобные казусы раздражают до невозможности.

Приняв душ, иду на кухню. До тренировки остаётся пара часов, и мне совсем не нравится, что я чувствую себя побитой псиной.

Ставлю на плиту молоко и достаю овсяные хлопья. Но едва молоко закипает, от запаха меня снова начинает мутить. Да и аппетита не просто ноль — а в минус.

Дерьмо. Надо пожрать, иначе на тренировке я буду слабым. Но от молока так несёт непонятно чем, что я, решив, что оно попросту прокисло, выливаю его в раковину, и овсянку делаю на воде.

Накрыв крышкой, оставляю настояться, а сам опускаюсь на стул у стола. Зажмуриваюсь, потому что картинка какая-то нечёткая, и приходится поморщиться, потому что веки жутко жжёт.

— Что за чёрт? — тру глаза пальцами, но лучше не становится.

— Доброе утро, — слышу тихий голос и разлепляю веки. Ощущение, будто в глаза стекла насыпали битого.

— Привет, Маюня, — горло хрипит почему-то. — Сладко спала?

— Нормально, — негромко отзывается она и идёт заваривать чай, а я откидываю затылок на стену и прикрываю глаза. Свет кажется слишком ярким.

— Котёнок, будь так добра, подай мой чай, пожалуйста.

Через полуприкрытые веки наблюдаю за удивлением на её лице, но она без проблем соглашается, кивнув, и переставляет мою чашку с рабочего стола на обеденный, но вдруг замирает, нахмурившись.

— Герман, с тобой всё нормально?

— Всё отлично, — подмигиваю, и от этого незначительного движения стекло под веками больно царапает глазные яблоки.

— А мне так не кажется, ты… бледный какой-то.

А потом она вдруг протягивает руку и прикасается тыльной стороной пальцев к моему лбу. И это прохладное прикосновение оказывается таким внезапно приятным, что я обхватываю её запястье и, не дав отдёрнуть руку, прижимаю к глазам.

Ка-а-айф…

— Ты… весь горишь! — с тревогой выдаёт Майя.

— Ага, — усмехаюсь. — Ты же рядом, Зая, вот и горю.

— Очень смешно, — хмыкает. — У тебя жар, Герман. Под сорок, я уверена. У тебя есть термометр? Лекарства?

— Гель от растяжений если только, но я так понимаю, что не подойдёт?

— Нет, точно не подойдёт, — качает головой, осторожно высвобождая руку, и мои веки тут же снова начинают гореть. — Пей свой чай, я схожу в аптеку. Тут вроде бы в корпусе дома есть.

— Маюня, не парься, в любом случае не успеешь, мне пора собираться на тренировку. Завтра важная игра.

— Какая тебе тренировка, Герман, — смотрит удивлённо, а мой воспалённый от температуры мозг внезапно ловит фокус на её огромных ореховых глазах. Красивые. Как у героинь аниме, которое так любит мой младший брат. — Тебе к врачу нужно. Ну или хотя бы в постель.

— В постель, Котёнок, ты можешь уложить меня одним способом, и это не игра в медсестричку.

Ладно, это пора заканчивать. Мне реально пора собираться. Заеду в аптеку, попрошу дать мне что-то от этой дебильной трясучки и головокружения.

Только вот бы так не качало ещё, а то как за руль-то?

— Герман, сядь! — внезапно твёрдо говорит Майя и, положив мне на грудь свою маленькую ладошку, ощутимо толкает обратно. Усадить меня её мышиное усилие не способно, но я торможу. — Отмени тренировку. Ты до неё даже добраться не сможешь.

— Не получится. Завтра…

— Потому что завтра ты тогда точно ни на какую игру не попадёшь, а вот в отделение интенсивной терапии — точно.

Ну… в её словах, к сожалению, есть смысл. Мне действительно дерьмово.

Чёрт, какого хрена? Я в последний раз болел лет в десять, наверное. Ну может потом ещё пару раз сопли были.

Опускаюсь обратно на стул и снова прикрываю глаза. Тренер меня уроет. Или что ещё хуже — заменит.

— Звони тренеру, а я пока в аптеку.

Через мгновение Майи в кухне уже нет, а ещё через пару я слышу щелчок входной двери.