Порочный

17

Остаток времени в кафе проходит как в тумане. Я жую свой салат, толком не ощущая вкуса, пока Герман спокойно расправляется со своей порцией, изредка бросая на меня тяжёлые, изучающие взгляды.

Минут через пятнадцать к нам подходит официант с терминалом, и я напрягаюсь. Но Герман, даже не взглянув на меня, прикладывает карту, а потом встаёт и берёт своё пальто со спинки дивана. Я делаю также и иду вслед за ним.

— Спасибо за обед, было вкусно.

— Майя, мужчины никогда не водили тебя в кафе? Или ты тусовалась только с пополамщиками? Если так, то мне жаль.

Я решаю не отвечать ему, чтобы не развивать тему. Препираться с Германом — себе дороже. Но вообще-то да, мужчины никогда не водили меня в кафе. Папа не в счёт. Одноклассник, угостивший меня в восьмом классе в парке мороженым тоже.

— Ты мне пришлёшь тогда адрес? — Я останавливаюсь у ступеней кафе, спустившись. Метрах в ста пятидесяти замечаю остановку общественного транспорта, туда и собираюсь направиться, чтобы доехать до дома. — Я приеду завтра после университета.

— Ты приедешь сегодня, Майя, — отрезает Герман, бросив на меня раздражённый взгляд.

Так, ладно. Вдох выдох.

Вообще-то, я думала, что у меня есть ещё целая ночь, чтобы свыкнуться с принятыми решениями.

Но сегодня так сегодня.

— Ну, адрес в любом случае пришли.

Герман же, хмыкнув, просто грубо подхватывает меня за плечо и тащит к своей машине.

— Эй! — Только и успеваю семенить за ним, потому что шаги у него ощутимо шире моих, а шагает он быстро!

Ситуация повторяется — он просто заталкивает меня на пассажирское сиденье своей тачки.

По пути он снова спрашивает, что у меня произошло. Я не знаю, зачем ему это, но в двух словах поясняю, что жила у двоюродной тёти своей мамы, но та попросила меня срочно съехать, потому что к ней перезжает её внук. О тех неприятных высказываниях и упрёках в мой адрес от тёти Люды, которыми она огорошила меня с утра сегодня, я решаю не говорить. Ему-то это зачем?

Когда мы подъезжаем к моему двору, меня начинает колотить с новой силой. Знакомая обшарпанная пятиэтажка сейчас кажется мне едва ли не самым безопасным местом на земле, но я понимаю, что возвращаюсь сюда в последний раз.

— Подожди здесь, пожалуйста, — прошу я, не глядя на него, и торопливо отстёгиваю ремень безопасности. — Я быстро. У меня всего одна дорожная сумка и рюкзак с конспектами.

— Ещё чего, — Герман глушит мотор и вытаскивает ключи из замка зажигания.

Он выходит из машины. Я в панике почти бегу за ним, когда он идёт к подъезду. Внутри всё сжимается от ужаса перед предстоящей сценой.

— Герман, не надо! Тётя Люда устроит скандал! Она же маме позвонит, а мама…

— Пусть звонит, — отрезает он, открывая тяжёлую подъездную дверь.

Мы поднимаемся на третий этаж. Я дрожащими руками достаю ключи, но дверь внезапно распахивается сама — тётя Люда, видимо, собиралась выходить. Она застывает на пороге, уставившись на меня, а затем переводит ошарашенный взгляд на возвышающегося за моей спиной Германа в его дорогом пальто, который заполняет собой, кажется, всю тесную лестничную клетку.

— Майя? Это ещё кто такой? — её голос срывается на визг. — Я тебе сказала к утру съехать, а ты кого в дом притащила?!

— Отойдите, — бросает Герман абсолютно ровным, ледяным тоном, даже не глядя на неё.

Он просто отодвигает тётю Люду с прохода своей широкой ладонью, как мешающий предмет мебели, и перешагивает порог. Тётя от возмущения хватает ртом воздух, но пугающая аура Германа действует даже на неё — она отступает, прижимаясь спиной к стене в прихожей.

— Где твои вещи? — Герман оборачивается ко мне, игнорируя хозяйку квартиры.

— Т-там, — дрожащим пальцем указываю на дверь своей комнаты.

Он проходит внутрь, даже не удосужившись снять обувь. Я забегаю следом, судорожно бросаюсь доставать из-под кровати старую дорожную сумку. Начинаю лихорадочно скидывать туда бельё, джинсы, пару свитеров. Мне так стыдно. Стыдно за эти дешёвые обои, за скрипучую кровать, за то, как убого выглядят мои застиранные вещи на фоне его идеальных брендовых ботинок.

Герман брезгливо оглядывает мою скудную стопку одежды на стуле и полотенца с постельным бельём, которые я достаю из шкафа.

— Этот хлам оставь тут, — припечатывает он. — Только место в багажнике занимать. Купишь нормальные вещи.

— Это не хлам! — вспыхиваю я от обиды. — Это мои вещи!

Он, вздохнув, смотрит на часы, а потом приваливается спиной к косяку двери, пока я скидываю в сумку свои пожитки.

— А это зачем? — указывает на кольцевую лампу и штатив возле стола. — Веб-кам снимаешь?

— Ты дурак? — вспыхиваю, бросив на него яростный взгляд. — Я блог про книги веду.

— А, точно. Я видел. Но если снимешь веб-кам лично для меня, будет охуенно.

Я захлопываю рот, едва открыв его, чтобы ответить.

Ну а что тут можно ответить?

Он придурок.

Я застёгиваю молнию на полупустой сумке, чувствуя себя абсолютно раздавленной. Когда мы выходим в коридор, тётя Люда всё ещё стоит там, скрестив руки на груди. Её глаза блестят от злорадства.

— Я так и знала, что ты по кривой дорожке пойдёшь! Сегодня же матери твоей всё расскажу, пусть знает, какую шлюху вырастила!

Я вздрагиваю, как от пощёчины. Слёзы обжигают глаза. Но Герман вдруг останавливается. Он достаёт из внутреннего кармана тонкий зажим для денег, отстёгивает несколько пятитысячных купюр и небрежно бросает их на тумбочку под зеркалом.

— Это за моральный ущерб и за то, чтобы ты забыла номер её матери, — чеканит он, глядя на тётю Люду так, словно перед ним пустое место. — Если я узнаю, что ты открыла рот — я куплю этот дом и сравняю его с землёй вместе с тобой. Усекла?

Мне хочется сгореть на месте. Провалиться сквозь землю или оказаться далеко-далеко. Это ведь просто кошмар какой-то…

Тётя Люда смотрит на деньги, и её лицо меняется. Возмущение испаряется, уступая место алчному блеску. Она судорожно сглатывает и молча кивает.

Я пулей вылетаю из квартиры. Только оказавшись в салоне внедорожника, я закрываю лицо ладонями и тяжело выдыхаю. Меня трясёт от унижения и ужаса.

— Ты всё испортил! — всхлипываю я, когда Герман садится за руль. — Она же всё равно позвонит маме! Это катастрофа!

— Не позвонит, — спокойно отвечает он, выруливая со двора. — Я дал ей сумму, равную её месячной зарплате. Она продала тебя, Маюня. И даже не поморщилась. Смирись с этим.

Я замираю. Внутри появляется неприятный холод.