Бессердечный

10 Кейд

Следующие десять минут я провел, ненавидя себя за то, что ушел. В десятиминутный промежуток укладывается примерно четыре песни, а смотреть, как Уилла танцует с четырьмя разными мужчинами – это слишком много мужчин.

И десять минут – это слишком много времени.

Она улыбается и ведет себя развязно. Я почти все время наблюдал за движением ее губ. Нижняя немного толще верхней. Если бы она все время не улыбалась, то можно было бы подумать, что она обиделась. Но в Уилле Грант нет ничего подобного.

Она – искра во тьме. Танцующие огни на фоне полуночного неба. Она сияет ярче, чем кто-либо во всем этом месте, благодаря блестящим волосам, яркому платью и мерцающим зеленым глазам.

И она чертова няня, а это значит, что я не должен считать песни и минуты, как какой-то псих-собственник, потому что уже больше недели я для нее – сварливый засранец.

Но это не мешает мне вздохнуть с облегчением, когда она пожимает руку тому придурку, который только что украл две с половиной минуты ее жизни, и желает ему спокойной ночи.

Когда она возвращается за столик, на ее щеках горит румянец, на висках выступают капельки пота, а своенравная прядь медных волос прилипла к накрашенной нижней губе.

Саммер что-то ей говорит, но из-за ревущей музыки и гула голосов слов не разобрать. Со смехом она садится рядом, даже не удостоив меня взглядом.

Хотя на этот раз садится ближе. Дразня разделяющей центральной линией дивана. Мне вспоминается та ночь, когда я последовал за ней в комнату и уставился на медную линию порога на полу.

Линию, которую я не должен пересекать. Линию, на которую мне даже не следовало бы так долго смотреть.

Она тянется за пивом и при этом кладет ладонь мне на бедро, чтобы удержать равновесие, и все эти линии размываются в моем сознании. Потому что все, что я вижу, – это то, насколько миниатюрна ее рука на моей ноге. И все, что я чувствую, – это жар, проникающий в мышцы. Медленное набухание в моих штанах.

Я вдруг перестаю ощущать время и понимаю, что ее рука находится всего в нескольких сантиметрах от того, чтобы почувствовать, насколько она мне «неприятна».

Затем рука исчезает, и я замираю, глядя на ее губы. На ее горло, когда она делает глоток пива.

Со вздохом она откидывается назад, оценивая бар, и объявляет:

— А здесь весело.

Я прочищаю горло, пытаясь найти тему для разговора:

— Напоминает тот бар, в котором ты работаешь?

Она так легко улыбается, как будто даже не думает об этом. Невероятно.

— Нет. Вообще нет. На самом деле, я управляю бизнесом брата. Он превратил старый театр в концертную площадку. Мы убрали сиденья. Укрепили танцпол. И приглашаем самые разные классные группы. Если нет концерта, то это обычный тихий бар для завсегдатаев.

Я стопроцентно вижу Уиллу в такой обстановке.

— А почему ты сейчас там не работаешь?

Она закатывает глаза:

— Брат взлетел, так как основал свой лейбл. Он выбрал несколько талантливых людей и превратил их в знаменитостей. К тому же он решил отремонтировать бар, хотя давно не появляется там.

— Это не значит, что он должен перестать тебе платить.

Она отмахивается и делает еще глоток.

— А, нет. Нет. Не перестал. Я бы вырвала ему все волосы, если бы он попробовал. Это место, по сути, – вся моя социальная жизнь. Честно говоря, мне было одиноко в городе. Приятно быть среди людей – своей семьи.

Мне интересно слушать, когда кто-то так непринужденно говорит то, что у него на уме, и беззаботно смеется.

Ее внимание ко мне вызывает зависимость. Интересно, Люк чувствует то же самое?

— Да, ты права. – Я смотрю на своих братьев: как Бо, Ретт и Джаспер подшучивают друг над другом, словно подростки. Мне всегда грустно, когда Бо уезжает на службу, хотя и не говорю ему об этом. Он всегда твердит, что это последний раз и что по возвращении он уйдет из армии.

И затем снова уезжает.

Я думаю, это его зависимость.

— У меня с семьей крепкая связь, – говорит Уилла. – Крепче, чем у многих. Но теперь, когда мы с братом выросли, наши жизни не пересекаются, а вот вы вникаете в дела друг друга. Это очаровательно. Я понимаю, почему Саммер здесь нравится.

— Ага. Она вписывается. Это точно. – Мы оба оглядываемся. Саммер сидит на коленях у Ретта, и все слушают, как Бо рассказывает историю, руки его при этом оживленно двигаются. Слушают все, кроме Джаспера. Обычному зрителю может показаться, что он тоже слушает, но я-то знаю лучше.

Он ускользнул в прошлое. Глазами и головой он совсем в другом месте. Иногда он все еще выглядит как убитый горем маленький мальчик, которого мы приютили. Интересно, переживает ли он тот день так же часто, как я переживаю смерть нашей матери?

Я поворачиваю голову в сторону Люка – в сторону ранчо, где он сейчас находится, – мне интересно, что он делает. Счастлив ли он? Тепло ли ему? Он с моим отцом, но тревога по поводу его безопасности для меня реальна. Я часто размышляю, не беспокоится ли он, что я брошу его, как это сделала его мама.

Я также волнуюсь, что оставлю его, как оставила нас моя мама. Внезапно. Трагически.

Теперь мне совсем не хочется покидать дом. Я хочу, чтобы он был в безопасности в соседней комнате или, как это часто бывает по выходным, в одной постели со мной. Потому что при всей своей дикости Люк любит обниматься. Глубоко внутри он очень мягок и раним.

— Думаю, мне пора, – говорю я Уилле. – Ты не против вернуться с остальными?

Она вздрагивает оттого, что я сменил тему, но не подает вида и ставит кружку на стол, на этот раз касаясь моего колена.

— Не-а. Я лучше с тобой.

Я знаю, что она имеет в виду не то, что рождается в моей фантазии. Что она буквально предпочла бы провести время со мной, чем с другими.

Но мечтать все равно приятно.

В дороге мы молчим. Уилла смотрит в окно, в темноту, будто на полях происходит что-то очень интересное. Из шумной и общительной, какой она была в баре, девушка превратилась в молчаливую и задумчивую, как только мы сели в грузовик.

Мне бы хотелось набраться смелости и спросить ее, о чем она думает. Но я этого не делаю.

Я боюсь, что она вспомнит о сказанном мной на танцполе. Я боюсь, что она снова спросит меня о нас. Я боюсь, что мое влечение к ней становится слишком очевидным. И я не хочу становиться тем самым похотливым папашей, пристающим к няне.

Хотя ей двадцать пять лет, и она занимается этим явно не потому, что ей нужны деньги.

— Эй.. – говорю я, внимательно всматриваясь в темную дорогу.

Она поворачивается ко мне, и в темной кабине грузовика я вижу ее кремовую кожу и мягкие волосы.