Страница 82 из 138
В этом он прав. Военные неудачи, истощение экономических ресурсов, усиление рабочего движения вызвали в Германии глубокий политический кризис. На фронте и в тылу росли антивоенные настроения. Страна оказалась охваченной всеобщей забастовкой. Начали ее рабочие Берлина, придав ей политический характер под лозунгами: мир без аннексий и контрибуций, демократизация политического строя, расширение избирательного права, амнистия политзаключенным, отмена милитаризации промышленности и законов военного времени. Бастовали рабочие и служащие 50 городов, общее число участников достигло 1,5 миллиона человек. Одновременно развернулось революционное движение на флоте, оно охватило 12 военных судов. Начальник Генштаба генерал Людендорф направляет военному министру донесение о «резком падении дисциплины в войсках, особенно переброшенных на Запад с Восточного фронта». В ходе этой борьбы возникает институт революционных старост — руководство стачками и забастовками.
Чтобы успокоить народное волнение, кайзер Вильгельм II издает манифест о введении в Германии основ парламентской системы правления. Канцлер Г. Гертлинг подает в отставку. Формируется правительство принца Макса Баденского, в состав которого входят лидеры Социал-демократической партии Ф. Шейдеман и Г. Бауэр. 3 октября 1918 г. фельдмаршал Гинденбург подает этому правительству докладную записку с требованием немедленного обращения «к нашим врагам с миром».
О душевном состоянии Николаи, наблюдавшего за этими событиями, можно судить по письму жене от 2 сентября 1918 г.: «Колоссальная битва продолжает бушевать с неослабевающим ожесточением и захватывает все находящееся в поле ее досягаемости. Совместные действия неприятеля и массовое применение им танков неизменно дают ему некоторые преимущества, но не надолго. Ты не можешь себе представить, насколько напряженной бывает работа в такое время, но я по-прежнему убежден, что нам помогут единство и решительность. Надеюсь, вам понравилось воззвание, которое издал фельдмаршал в отношении вражеской пропаганды и нелепых слухов. Составил его я и полагаю, что оно окажет нам помощь. Воззвание должно появиться повсюду: в газетах, объявлениях, в листовках, чтобы достичь самых отдаленных уголков страны. Со всем присущим мне духом я обратился и к представителям прессы. Надеюсь, это тоже возымеет действие. Сейчас нам необходим мощный национальный подъем! Это значительно умножит наши силы, что просто необходимо. И еще я ощущаю нехватку сильного правительства в стране. Кто даст нашим господам энергию и способность к сопротивлению, как это бывает в тяжелых ситуациях во Франции и Англии? Все приходится делать армии и ее командованию. А нужно задействовать все! Будем надеяться, это придаст немецкому народу решимость и дух, в чем он сейчас так нуждается. Воля врага к сопротивлению не спадает, и я хочу излить перед тобой свою душу. Иногда это так необходимо, чтобы вновь стало легче на сердце».
Нетрудно заметить расхождения в оценке создавшегося положения между Николаи и «верхами власти». Начальник военной разведки продолжает верить, что «единство и решимость, мощный национальный подъем» помогут противостоять «воле врага». «Господа» же в Берлине, занятые борьбой за власть, утратили «способность к сопротивлению». Николаи пытается даже возражать Гинденбургу и Людендорфу, которые склонялись к мнению о «невозможности продолжать войну» и необходимости заключения мира: «У меня создается впечатление, что Людендорф начинает бояться меня как начальника разведслужбы из-за того, что я ему в одной руке приношу жесткие факты утери воли против вражеских сил, а с другой — предостерегаю от надвигающейся революции внутри страны, — записывает он в дневнике. — Когда я вечером в 11 часов 30 минут попытался найти его, чтобы сделать доклад, я увидел его ходящим по комнате и серьезно озабоченного. Увидев меня, он как-то встрепенулся, оторвался от своих мыслей и спросил: “Это так спешно?” И я впервые понял, что он, кажется, начинает терять последние силы и что вся его воля разбивается о то, что война на два фронта — на западе и востоке, — к чему был готов Генеральный штаб и Людендорф, стала борьбой на два фронта против внешнего и внутреннего врага. Людендорфу как военному руководителю с его чисто солдатским восприятием было непонятно, как это так, как народ может подняться против своего войска. В этот момент я ощущаю, что будет правильно, если я откажусь от доклада ему».
Из письма жене от 5 августа 1918 г.: «Личный врач фельдмаршала просит меня воздействовать на Людендорфа, чтобы он не растрачивал излишне свои физические силы, заявив, что “иначе мы не сможем вообще все это пережить и найдем Людендорфа лежащим мертвым за своим письменным столом”». В дневниковой записи от 14 сентября 1918 г. отмечает: «Людендорф говорит: “Я боюсь революции больше, чем нашего военного поражения”». В рукописи следует уже прямое обвинение начальника Генштаба: «Призыв Людендорфа к западным державам о перемирии был капитуляцией перед большевизмом, но не русским, а, как я тогда выразился, — перед германским большевизмом, в котором он тогда видел (за отсутствием соответствующего руководства в лице социал-демократов) анархию в Германии».