Страница 26 из 93
Собиралась я быстро. Нацепила мундир, сапоги, оружие взяла, но опоздала. Внизу обнаружился только недовольный Распутин. И Ильич, расслабленно закрывший глаза. Почти наверняка вызвал проекцию.
— Где эти двое?
— Константин сказал, что сможет закрыть Разлом, Ник увязался за ним, — быстро проговорил Распутин.
— И вы его не остановили⁈
— Он выше меня по званию, — поморщился охранитель. — И чертовски любит Ту Сторону.
Идиот!
— Ладно, сидите тут…
— Ну уж нет. Я вас дожидался.
Я ругнулась.
— Тогда за мной. Оттащите только от Разлома этого Романова, и быстро.
Вроде Распутин сильнее и больше, должно получиться.
Я рванула в холл. Ага, вон следы в снегу… Но мне они не нужны — зуд, отклик от щитов, улавливающих магическое напряжение, указывал путь. От особняка, подальше, в самый угол, в заросшую часть парка, за старые, заброшенные конюшни…
Снег хрустел под ногами. Луна давала хорошую видимость, и я двигалась большими скачками, позволяя холоду и черноте вести меня вперед. Как тень, как хищник.
Я вылетела на поляну, где Константин дорисовывал сложные символы прямо на снегу, за миг до того, как набухавший сиреневым провал резко раскрылся и из него хлынули паукоподобные твари. Константин успел поднять щит, Ильич едва прикрыл замершего альбиноса. Какого черта полез⁈
Я на бегу выстрелила в гигантского паука с семью лапами. Черная клякса растянулась на брюхе, но не растаяла, не исчезла. Королева Выводка еще не появилась.
— Прочь! — рявкнула я, надеясь, что Ильич уговорит безоружного Константина и этого любопытного кретина убраться подальше. Вместе с Распутиным.
Я окунулась в холод и ярость, сливаясь разумом с сущностью в шрамах. Я тут — самый главный хищник. Это — моя земля! Мое! Прочь, твари!
Сабля слилась с ладонью. Еще пять выстрелов — и я выбросила бесполезный револьвер, позволяя черноте изменить руку. И окунулась в сражение. Насекомые, гигантские, черные, раздутые и искореженные, лезли из Разлома — и дохли. Уродские гусеницы, неспособные летать однокрылые тараканы, мокрицы с гигантскими жвалами, какие-то хитиновые уродцы — моих когти и сабля доставали всех. Они, примитивные твари, могли бояться. Боялись. И дохли.
Ихор, хитин, ошметки лапок — все это превращалось в черноту, в кляксы на снегу.
До тех пор, пока из Разлома не шагнула Она. Королева. Одно крыло — гигантской бабочки, второе — черного жука. Тело огромной пчелы, паучьи лапы, почему-то человеческое лицо с четырьмя фасетчатыми глазами и длинными усиками…
Черные кляксы рядом набухли, окружая, новые-старые твари обступили со всех сторон. Королева застрекотала, звук ударил по ушам.
Хищник внутри взревел, и я рыкнула вместе с ним, бросая саблю прямо во взлетевшую Королеву. Клинок попал в крыло — и тварь потеряла высоту. Я прыгнула, в полете врубаясь в нее когтями, и сшибла на землю, как кот — птицу. Врезалась ногами, впиваясь когтями, и прялась кромсать. Смяла дернувшееся крыло, ударила в грудь, раз, другой, пробила хитин, вгрызаясь чернотой и холодом в эту тварь…
И она изменилась. На мгновение человеческое лицо стало словно бы спокойным. Пропали усы-антенны, исчезла лишняя пара глаз, а вторая стала обычной, человеческой.
Губы растянулись, словно существо пыталось что-то сказать…
И я поняла, что это лицо мне знакомо. Знакомо!
Изо рта вырвался вопль, и я ударила, вонзая когти туда, где должна была быть шея. Хитин лопнул, ихор окатил– и тварь перестала существовать. Я могла поклясться — на мгновение на исчезающем лице мелькнуло облегчение.
Человеческом лице. Знакомом.
Удивление и отвращение прогнало черноту вернее, чем все иное, и я свалилась лицом в снег, туда где только что была тварь. Почему Королева обрела лицо Осиповой? Как⁈
— Саша!
Ильич. Рядом. Надо встать. Я попыталась. Оперлась на руки, на колени…
— Саша, ты…
— Все в порядке, — говорить было тяжело. — Она, она, эта тварь…
— Ушедшая, — глухо проговорил Ильич. — Да.
Ушедшие — это…
Меня вывернуло прямо на снег.