Страница 28 из 67
Один дубль
Мне дали платье горничной, поднос и одну реплику.
Платье застёгивалось сзади на двенадцать мелких крючков. Костюмерша по имени Рут приколола подол прямо на мне, отступила и велела не втягивать живот: камера замечает дыхание раньше талии. Я послушалась. Вокруг бегали люди с проводами, кто-то искал запасную чашку, гримёр спорил с осветителем о пудре. У каждого была работа, и моё лицо занимало в ней ровно столько места, сколько требовал кадр.
Главная актриса, Анна Лор, поздоровалась и сразу спросила, знаю ли я метку на полу. Не ревнивая звезда, не будущая подруга — партнёр, которому важно не столкнуться со мной в дубле. Я показала отметку. Она проверила расстояние до стола и попросила входить на полшага медленнее, чтобы успеть разбить чашку.
— Если забуду реплику? — спросила я.
— Смотрите на меня и продолжайте действие. Реплика вернётся или сцену остановят. Не извиняйтесь, пока камера работает.
Этот совет стоил больше десяти комплиментов.
В сцене хозяйская дочь должна была разбить чашку, а я — войти, увидеть осколки и понять, что в доме произошло несчастье. На открытой пробе я бы вошла так, чтобы несчастье поняли и на соседней улице.
— Не играйте чашку, — сказал Восс. — У вас на подносе суп. Вы боитесь пролить его и потерять место.
Это была задача, а не приговор. Я взяла поднос иначе, сосредоточилась на горячей миске и вошла.
Чашка разбилась. Я увидела лицо актрисы. Моя реплика прозвучала тише, чем я говорила дома по утрам.
— Ещё раз, — сказал Восс.
Во втором дубле я не смотрела на осколки сразу. Сначала поставила поднос, потому что бедная девушка не может позволить себе разбить две вещи за минуту. Ассистентка что-то отметила.
После команды «снято» никто не аплодировал. Рут проверила подол, рабочий собрал осколки, Анна Лор попросила чай. Я осталась с подносом в руках, ожидая ощущения судьбы. Пришла боль в запястье: миска оказалась настоящей и тяжёлой.
Восс подошёл к оператору. Они прокрутили кусок плёнки не могли — результат увидят только после проявки, — поэтому обсуждали ритм по памяти. Восс заметил, что во втором дубле пауза длиннее; оператор считал, что это поможет монтажу. Ни один не говорил о моём таланте как о тайне. Они обсуждали секунды.
Анна Лор села рядом, пока переставляли свет.
— Вы из театра?
— Из провинции, — ответила я слишком быстро.
— Это не профессия.
Мне понадобилось мгновение, чтобы понять: она не унижает Вейлмор. Просто возвращает вопрос.
— Массовка, две реплики в гастрольной постановке, местный театр. И много проб.
— Тогда перестаньте входить в кадр так, будто он обязан запомнить вас навсегда. Камера жадная. Дайте ей действие, она сама возьмёт лицо.
Раньше я бы услышала: стань меньше. Сейчас услышала конкретное: не проси камеру любить.
После съёмки Восс спросил фамилию и велел оставить телефон лавки.
— Это всё? — спросила я.
— Сегодня — да.
Я вышла на улицу. Том стоял у пикапа через площадь. Видел съёмку издалека, поднял руку и не подошёл. Мне хотелось побежать к нему с рассказом о каждом замечании. Я осталась на ступенях и позволила успеху существовать без свидетеля, который подтвердит его ценность.
Ассистентка вынесла мой обычный костюм в бумажном чехле. В кармане платья горничной я случайно оставила собственную заколку и вернулась. За дверью Восс говорил с Рут: им нужна женщина для роли Лидии — заметная, старше первой героини, способная удержать сцену без большого текста. Моё имя не прозвучало. Я могла задержаться, подслушать условия, войти в нужный момент.
Вместо этого постучала. Разговор прекратился. Я забрала заколку и ушла.
Хитрость всегда подсказывала, как оказаться в поле решения. Профессионализм требовал позволить людям закончить разговор без моей режиссуры.
На следующий день пришло официальное приглашение на закрытую пробу.
До него был вечер, в который ничего не происходило. Именно он убедил меня сильнее съёмки.
Я ждала звонка так напряжённо, что слышала телефон даже в шуме кофемолки. Каждый раз, когда дверь лавки открывалась, сердце делало лишнюю работу. К пяти часам я продала шесть сборов, подшила рукав миссис Грей и помогла мальчику выбрать ленту для матери. Мир не признавал, что мой день должен вращаться вокруг решения Восса.
Том не позвонил. Это тоже стало частью вечера. Я не знала, соблюдает ли он мою осторожность или ждёт, пока действие состава даст новый повод. Хотела сама создать повод — спросить о накладной, о Джордже, о погоде на винограднике. Не стала.
За ужином Элиза рассказывала о пациенте с вывихом, Нив вырезала картонные ярлыки для карты случаев. Я трижды посмотрела на телефон в коридоре. Сёстры ни разу не предложили позвонить в «Орион».
— Вы могли бы хотя бы делать вид, что тоже ждёте, — сказала я.
— Я жду, — ответила Элиза. — Но телефон от этого не работает быстрее.
Нив подняла один ярлык.
— Хочешь, я подпишу его «тревога Мары» и поставлю в центре карты?
— Он закроет половину города.
— Масштаб верный.
Я рассмеялась, и ожидание впервые ослабло. Семья не обязана переживать мою мечту тем же способом, чтобы считать её важной.
Я вернулась в лавку, приняла заказ на настой от кашля, пересчитала корицу и закрыла кассу. Никто не аплодировал. Элиза спросила, как прошёл день, и не прервала, когда я рассказывала о задаче Восса. Нив попросила показать движение с подносом, потом заметила, что во втором варианте я сначала защищала работу героини, а не демонстрировала страх.
— Значит, ты играла цель, — сказала она.
— Я знаю термин.
— Обычно ты играешь реакцию зрителя.
Это было точное и неприятное наблюдение. Я записала его рядом с репликой.
Ночью мне хотелось позвонить Тому. Не для проверки симптомов — рассказать, что получилось. Я дошла до телефона и вернулась в комнату. Если он под воздействием, его восторг не принадлежит ему полностью. Если свободен, я всё равно не готова была задавать вопрос.
Вместо звонка я написала письмо самой себе. Не дневник — такие страницы всегда начинали позировать будущему читателю. Просто список того, что произошло без оценки.
Восс дал указание. Я его выполнила.
Партнёр изменил паузу. Я заметила.
Камера осталась на мне дольше первого дубля.
После съёмки я помогла убрать реквизит, хотя никто не видел.