Страница 26 из 67
Рабочее свидание
Мы забрали первый ящик из «Чайки» до открытия кухни. Второй нашли в подсобке ресторана. В третьем месте две бутылки уже подали гостям; пришлось записать имена и предупредить людей без подробностей, которые превратили бы опасность в городское развлечение.
У ресторана нас остановил Артур Дейн из фотоателье. В сентябре мы танцевали на площади; теперь он посмотрел на тележку, на Тома, снова на меня и выбрал выражение лица мужчины, который считает себя участником истории прежде, чем его пригласили.
— Мара, если Белл заставляет тебя таскать ящики, я могу предложить занятие приятнее. Мне нужен человек для витрины с осенними портретами.
Он говорил легко, и я ответила в том же тоне:
— Для портрета или для ужина после него?
— Ужин повысил бы художественную ценность.
Флирт привычно лёг между нами, как солнечное пятно. Я могла поддержать его ещё минуту, проверить, следит ли Том, заставить двух мужчин почувствовать себя соперниками. Такая сцена получилась бы эффектной и жестокой.
— Портрет обсудим в лавке, — сказала я. — Ужин не обещаю. Ты мне нравишься, Артур, но не тем способом, ради которого стоит пропускать вечер в фотоателье.
Он поморщился, затем всё же улыбнулся.
— Ты могла оставить мне надежду до пятницы.
— Могла. Тогда в пятницу тебе было бы хуже.
Артур забрал отказ без унижения, но не без боли. Улыбка исчезла раньше, чем он отвернулся. Я выдержала это. Доброта не требовала сделать вид, будто ясная граница никого не ранит.
Мы с Томом двинулись дальше. Он молчал до перекрёстка.
— Ты всегда так прямо?
— Нет. Обычно оставляю человеку мягкий выход.
Артур уже скрылся за углом, и проверять последствия было поздно.
— Сейчас не оставила.
— Потому что мягкий выход Артур принял бы за следующую дверь.
Том кивнул. Ни ревности, ни похвалы. Потом спросил, можно ли задать личный вопрос. Я разрешила.
— Тебе нравится флиртовать, даже когда не хочешь отношений?
— Да. Нравится движение разговора, момент, когда человек замечает игру. Нравится собственное тело рядом с чужим вниманием. Иногда нравится проверить, могу ли.
Том принял ответ без ревнивой улыбки; это вынудило меня услышать последнюю часть самой.
— Последнее опаснее.
— Знаю.
Он поправил ремень на ящике.
— Я не хочу, чтобы ты перестала. Хочу понимать, когда это игра, а когда обещание.
Слова задели будущее, которое мы не имели права обсуждать, пока он мог быть под воздействием.
— Вернёмся к этому после восьми часов, — сказала я.
— Если я вспомню спросить.
Мы оба замолчали. Его шутка могла быть симптомом или настоящим страхом. Я записала время и снова посмотрела на дорогу.
Артур согласился зайти с образцами и ушёл. Том тем временем проверял номер на донышке бутылки. Ни тяжёлого взгляда, ни вопроса, ни попытки положить ладонь мне на спину как табличку о собственности.
— Ты ничего не скажешь? — спросила я, когда мы снова покатили тележку.
Он поднял голову не сразу.
— Об отзыве партии — много. Об Артуре ты сказала всё, что считала нужным.
Это должно было обрадовать. Вместо этого я ощутила досаду: Том отказался участвовать в спектакле, который я едва не устроила, и оставил мне ответственность за собственные слова.
Дальше мы шли молча. Набережная тянулась вдоль серой воды; ветер гнал по плитам красные листья и запах рыбы от утреннего рынка. Тележка подпрыгивала на стыках. Том вёз её одной рукой, второй придерживал список. Я пару раз предложила сменить его, но он объяснил, что колесо тянет вправо и к нему нужно привыкнуть. Не «тяжело для женщины» — конкретная неисправность.
В ресторане набережной бутылки стояли в кладовой между мешками муки и ящиком лука. Повар не хотел пускать нас без владельца. Я спросила, сколько стоит его соус, похвалила порядок на полках и позволила ему самому предложить проверить номера. Том наблюдал, как дверь открывается без приказа.
— Ты можешь уговорить человека на что угодно, — сказал он, когда мы остались внутри.
— Нет. Могу понять, кем он хочет выглядеть, и не мешать ему сделать полезную вещь в этом образе.
За дверью редактор уже диктовал наборщику исправленный заголовок.
— Это звучит опаснее.
— Только для людей, которые врут себе слишком скучно.
Я присела перед нижней полкой. Юбка натянулась на коленях; Том отвёл взгляд к списку с заметной задержкой. Удовольствие пробежало по мне тёплой искрой. Я не была обязана перестать наслаждаться его вниманием из-за магии. Была обязана не превращать его реакцию в доказательство выбора.
Нашлась одна бутылка нужной партии. Пробка была сухой, стекло холодным. Том завернул её в ткань и поставил в металлический ящик. Когда мы одновременно потянулись к крышке, наши пальцы не соприкоснулись: он остановился раньше.
Между нами осталось расстояние в ширину ладони. Я почувствовала его сильнее прикосновения.
— Ты всегда хотела уехать, — сказал Том, когда мы катили тележку по набережной.
— Я и сейчас хочу.
Колесо попало в выбоину. Мы остановились, вдвоём подняли тележку и только потом продолжили разговор.
— Знаю.
— Откуда? Ты отсутствовал три года.
Том толкнул тележку дальше, выбирая более ровный край мостовой.
— До этого я был рядом достаточно долго, чтобы помнить тебя без красного платья.
Он свернул к складу и придержал тележку на выбоине.
— Очень последовательный мужчина, — сказала я.
Я засмеялась, прежде чем успела остановиться.
В «Чайке» мы сверяли номера бутылок. Том помнил, как я играла дерево в школьном спектакле и отказалась стоять неподвижно, потому что «у дерева есть внутренняя жизнь». Помнил первую поездку на пробы. Не произносил ни одного требования.
— Почему ты не спрашиваешь, что я чувствую? — сказала я.
— Потому что ты считаешь меня несвободным. Любой ответ станет ещё одним симптомом.
Тележка качнулась на мостовой; Том придержал ящик, не приближаясь ко мне.
— Удобно.
— Ужасно неудобно.
Он поднял ящик и понёс к пикапу. Я смотрела на его спину и ненавидела собственное желание приблизиться, потому что не знала, кому оно принадлежит: мне, составу или женщине, которой хотелось наконец быть выбранной.
У входа в «Орион» нас догнала ассистентка Восса.
— Мисс Морвейн? Наша актриса заболела. Нужен человек на одну короткую сцену сегодня. Продюсер видел вашу пробу.
Том поставил ящик.
— Иди.
— Мы не закончили.