Страница 21 из 67
Я поставила между нами журнал. Раньше выбрала бы место рядом, чтобы видеть его профиль и позволить ему чувствовать мой запах. Теперь села напротив. Расстояние было частью честности.
— В бокале было зелье, — сказала я. — Я предназначала его Воссу. В бочку вылила остаток. Намеренно, потому что испугалась признаться.
Том опёрся руками о стол.
— Оно заставляет любить?
— Нет. Усиливает существующее желание и убирает осторожность. Я так думаю.
Повар отступил от ящика, как будто неопределённость могла пахнуть сильнее корицы.
— Ты так думаешь.
— Рецепт повреждён.
— А часть, где нужен чужой выбор, тоже повреждена?
Я не ответила.
— Я остановлю производство и отзову всё, что ушло отсюда, — сказал он. — Ты расскажешь сёстрам и врачу полностью. И не будешь проверять действие на людях без согласия.
Он снял со стены ключ от цеха и положил на стол перед управляющим. Решение уже стало физическим.
— Ты говоришь так, словно это твоя винодельня.
— Это моя винодельня.
За стеной рабочие уже останавливали малый пресс по его распоряжению.
— А ошибка моя.
— Поэтому исправлять будем оба.
Он не сказал, что личная доза давно прошла.
Мы работали ещё час. Том сверял отгрузки, я сопоставляла время симптомов. Когда цифры не сошлись, он не принял мою красивую версию о разной чувствительности: нашёл накладную, которую управляющий заполнил на следующий день. В ней значились три пробные бутылки для «Чайки».
Том выругался тихо и очень конкретно.
— Завтра заберём.
— Сегодня уже закрыто.
Том посмотрел на тёмные окна «Чайки» и на единственный огонёк у служебного входа.
— У хозяйки есть ночной телефон.
— Если мы поднимем её с постели, к утру весь город будет знать, что винодельня отравляет гостей.
Он посмотрел на меня поверх ведомости.
— Если не поднимем, к утру гости могут принять решения, которые нельзя вернуть.
Моя хитрость искала способ спасти и людей, и репутацию. Том выбрал людей первым. Я позвонила в «Чайку» сама.
Хозяйка пансиона ответила после восьмого звонка. Сонный голос стал резким, когда я назвала номера партии.
— У меня полный дом гостей. Вы хотите, чтобы я среди ночи отбирала у них бутылки?
— Хочу, чтобы вы закрыли кладовую и проверили комнаты, куда их уже отнесли.
— А утром что я скажу газете?
Том стоял напротив, опираясь на стол обеими руками. Он не подсказывал. Выбор слов был моей работой.
— Скажите, что «Чайка» первой помогла остановить риск. Это правда и хорошая реклама. Но сейчас разбудите дежурную.
Хозяйка согласилась на славе быстрее, чем на безопасности. Я использовала её тщеславие и не испытывала вины: не обещала личного внимания, не скрыла цену, не отняла решение. Хитрость могла служить этике, если не подменяла её.
Мы приехали через двадцать минут. «Чайка» стояла у речной набережной, узкая, четырёхэтажная, с голубой вывеской и коридорами, где ковёр приглушал шаги. На каждом этаже пахло по-разному: мылом, рыбой из кухни, табаком, дешёвыми духами. Дежурная собрала ключи. Хозяйка надела поверх ночной рубашки меховое пальто и держалась так, будто это мы пришли к ней без приглашения.
В двух комнатах бутылки стояли закрытыми. В третьей молодая пара уже выпила половину. Девушка хотела немедленно обвенчаться; юноша — признаться, что женат.
Я вывела девушку в коридор прежде, чем он договорил при ней. Не потому, что правда не должна была прозвучать. Потому что магический приступ и гостиничный коридор не были условиями, в которых она обязана её принять.
Адриан приехал из клиники и осмотрел обоих. Том забрал остаток вина. Хозяйка «Чайки» молча принесла девушке отдельную комнату и горячую воду. Утром ей всё равно пришлось бы решать, что делать с чужим браком, но не этой ночью.
На лестнице Том остановился.
— Ты хорошо сработала с хозяйкой.
— Я пообещала ей хороший заголовок.
Мы спускались по узкой лестнице «Чайки»; на повороте пришлось идти друг за другом, и разговор потерял удобную симметрию.
— И она сделала правильное.
— По неправильной причине?
— Люди редко состоят из одной причины.
Он сказал это без намёка на нас. Я услышала намёк всё равно и не стала превращать его в доказательство.
Домой мы шли пешком. Река была чёрной, фонари дробились в воде. Том держался на полшага дальше, чем раньше. Возможно, боялся действия состава. Возможно, уважал осторожность. Я не знала.
У поворота он спросил, что именно я сделала в сцене с горничной. Вопрос о роли так и не прозвучал. Я рассказала о задаче и метке. Он слушал до конца, не предлагая, как надо играть.
Когда мы расстались, я ещё долго чувствовала не его руку — он не касался меня, — а редкое удовольствие быть услышанной без немедленного решения.