Единственная наследница

Глава 46

Ни один документ, взятый на вооружение сыщиками, не дал ответа на вопрос: откуда в детском приюте трудолюбия мадам Ливингсон неучтенными оказалось девять детей. Именно столько пытался вывести из заведения черным ходом изрядно потрёпанный, скажем, помощник мадам. Кем он и ещё двое в кабинете ей приходились в действительности, тоже не удалось выяснить. Службу в приюте по бумагам несли только имеющие отношение к воспитательному и учебному процессу, обслуживающий персонал.

Сама мадам внезапно почувствовала себя скверно. Ей вызвали доктора, правда не того, которого требовательно попросила она. Доктор осмотрел, постановил, что что-то с нервами. При таких-то делах, коими воротила между делом сия прекрасная женщина, я бы и на сердце поставила. На его обращение в камень и в связи с этим закупорку сосудов, может даже на фоне этого воспаление какое или отек развился. Не стала подсказывать доктору, он все равно без должной диагностики не поверит мне. Вполне возможен вариант и с истончившейся душой, вся которая сплошь в дырках и лохмотьях. Тут уж никакая медицина не подсобит.

В общем, Ливингсон полулежала на козетке с компрессом на голове и была не в состоянии толком объяснить, что за посторонние мужчины у нее тут в приюте околачиваются, и откуда ей достались дополнительные дети. Мужчины в свою очередь (функция обморока им, стало быть, была недоступна) справедливо отметили изменение ветра и не рискнули пойти против государственных чиновников. В тайне, вероятно, надеясь на смягчение вины, свалили всю ответственность на мадам. Она приказала, она требовала, она угрожала, она чуть ли не держала в качестве рычага влияния в подвале приюта семью каждого из них, включая близких и всех дальних родственников. А дети: "Знать не знаем, откуда взялись. Этим всё мадам ведала".

Единственными искренними участниками всех событий оказались сами дети. Мне, потому как Антип стал моим поручителем, удалось расположить напуганных и угнетенных навалившимися бедами детей к себе, и каждый из них поведал все про себя: и как увезли из родных мест, и как изобретательно удерживали от побега или попыток позвать на помощь. Тяжёлые минуты откровенных признаний, когда, наконец-то, можно было отдать часть страхов и ужаса от пережитых потрясений кому-то другому, тому, кто, наверное, не навредит.

Наши слезы останутся на совести мадам Ливингсон и всех тех, кто выполнял в цепочке преступной схемы свою роль.

Тихон, сидя в сторонке, все тщательно записал. Из их рассказов мы поняли (вернее сказать, только Тихон, потому что я уже мало, что анализировала, все силы направляла на моральную и психологическую поддержку), что прибыли они в Варшаву тремя группами: одна из трех детей и две по четверо.

Одиннадцать.

- Одиннадцать? - переспросил главный сыщик.

- Да, одиннадцать, - подтвердила я. - Они точно знают, кто с кем приехал, поэтому число должно быть верным. Девять плюс Антип и, говорят, что с ними был ещё мальчик возраста Антипа, сын некого дворянина, и увели его вчера после обеда. Все. Но ведь в записке речь велась про двадцать два.

- Тихон, достань записку.

- Вот она, - положил помощник листок на стол перед нами.

- "Третья группа из шести. Четверо. Всего двадцать два", - прочла я для всех вслух. - Вот видите, так и есть.

- Не совсем, Василина, - мягко поправил Александр меня. - Из этого следует, что переправлено в приют было действительно только три группы. Остальные три или в пути, или вовсе ещё не готовы.

- А, - мысленно треснула себе по лбу. - Ну, конечно! Вот почему мадам Ливингсон удивилась, когда я потребовала с нее всех.

- Я удивлен другому, - серьезно ответил Александр. - Как вы ещё живы и даже не ранены при таком стремлении к приключениям.

Буду считать, что объяснение тому простое. Погибель моя, которая иголка в яйце, съеденное уткой прямо целиком со скорлупой и кем-то там ещё, не в этом времени. Там, в современности. А здесь меня ничем не взять: ни пулей шальной, ни шашкой роковой. То есть, если продолжить цепочку выводов, то останься я здесь, доживу до самой старости и... дальше буду дряхлой старушкой мозолить всем глаза. Вот, значит, как становятся бессмертными! Но лучше не распространяться, а то сожгут ещё на костре. Попытаются, по крайней мере.

Вскоре нас нашел барон Нолькен. Ни меньше минуты прошло в неловкой паузе. Барон не начинал разговор, пристально глядя на графа. А граф делал вид, что занят весьма важной задачей: контролировал, как ценная улика в виде бумажного листка возвращается в сумку Тихона. Но все же нашел в себе силы оторваться от такого притягательного процесса и не очень довольно указал на меня, назвав просто по имени и обозначив как помощника сыскной полиции Петербурга.

Вот оно оказывается, что ждал барон. Когда меня представят ему.

- Впечатлен вашей смелостью, сударыня, - наконец обратился он ко мне. То-то же! - И изобретательностью! В наше время сообразительность все больше стала направляться во вред государству. Поэтому ваш поступок вдвойне достоин похвалы и широкой огласки. Должен быть поставлен в пример многим молодым особам, стремящимся к свободам прав. Александр Яковлевич, мадам Ливингсон вдруг припомнила некоторые обстоятельства дела. Начертала адрес, по которому должны отвезти одного из прибывших детей.

Он протянул графу помятый лист с адресом.

- Предместье Варшавы, - ознакомившись с адресом, сообщил мой сыщик. - Отправляемся немедленно. Можем ли рассчитывать, что дети будут устроены до нашего возвращения? - спросил он у барона.

- Разумеется, Александр Яковлевич. Все будут под бдительным присмотром. Никого не упустим.

Барон предлагал ещё в помощь взять одно-двух его обер-офицеров, но граф Ростовцев вежливо, но твердо отказался, причем молниеносно. Показалось, что даже ужаснулся одной такой мысли. На мой скромный взгляд, подмога бы не была лишней. Но кто их поймет, этих графов. Не надо, так не надо.

Добираться пришлось верхом. В этом вопросе Александр спорить не стал, принял без единого слова поводья бравого гнедого. Мне и Тихону лошадей тоже быстро сыскали. Правда, седло в этот раз было обычным, не женским. Разоблаченный собственноручно образ я не стала восстанавливать. Прятать волосы уже не имело смысла, раз уж все все знают обо мне. Прибрала их в косу.

- Чтобы мы не делали, - сказал главный сыщик своему помощнику, помогая мне взобраться в седло, - а доверие между народами никогда не будет абсолютным. Потому что сколько бы мы не договаривались, а они все равно сделают по-своему.