Страница 48 из 53
Внизу в прихожей горел свет, но до второго этажа он почти не добивал. Только резал темноту неровными желтыми полосами, оставляя углы густыми, почти осязаемыми.
В деревне нет внешнего света. Это вам не город. Здесь не стоят каждые двадцать метров уличные фонари, и даже машины по дорогам ночью не проезжают.
Вот на крыльце горит лампочка. И весь свет.
А дальше дом снова принадлежал теням.
– Женя? – майор толкнул дверь первой комнаты.
Это была игровая.
Почти полностью открытое пространство без мебели, где стояли ящики с игрушками, висел экран для домашнего кинотеатра, был подиум для домашнего театра и у стен притулились электронное пианино и барабанная установка.
Для детей конечно же.
Хотя на барабанах Чибис играл сам.
И барабаны, и пианино, и игрушки ответили Никитичу мертвой тишиной.
Ну в смысле, никто не пошевелился.
Он постоял еще секунду и двинулся дальше.
Нет тут его Жени.
– Доча?
Толкнул дверь Надиной спальни.
Уютная девичья комнатка с рабочим столом у окна, гирляндой под потолком и палаткой в углу.
В палатках дети прячутся охотно.
Особенно когда им страшно.
Майор постоял в дверях.
Послушал тишину.
Не выдержал.
Шагнул внутрь, присел, заглянул в шатер.
Пусто.
Он фыркнул, выругался вполголоса и снова вышел в коридор.
Темнота встретила его как старая знакомая.
Неприятная.
Но честная.
— Женя, — позвал он тише.
Открыл дверь родительской спальни Чибисов.
В эту комнату детям вход был воспрещен.
Ленка на этот счет была строга.
Так что забежать сюда его дочь могла только в случае крайнего отчаяния.
Майор прислушался, шагнул вглубь, посмотрел за кроватью, за креслом, у шкафа.
Нет.
Пусто.
На этаже оставалась гостевая.
Одна.
Последняя.
И если ее нет там, становилось непонятно, где еще искать.
А это Никитичу не нравилось.
Совсем.
Он остановился перед дверью.
На одно мгновение позволил себе выдохнуть.
И тут же взял себя за шкирку обратно.
Нечего.
Потом выдохнешь.
— Женя? — требовательно спросил он темноту и толкнул дверь.
Комната ответила тишиной.
Сначала.
А потом в углу что-то зашуршало.
Едва слышно.
Почти не звук.
Но именно тот, которого ждало натренированное на вечную тишину дочери ухо майора.
Не мышь.
Не ткань от сквозняка.
Не дом.
Женя.
— Женя! — выдохнул Никитич.
В этом “Женя” было слишком много.
Облегчение.
Страх.
Злость.
И такая нежность, что самому бы лучше не слышать.
Рука сама щелкнула по выключателю.
Свет ударил по комнате резко, бело, беспощадно.
Женечка сидела в углу между кроватью и шкафом.
Маленькая.
Бледная.
С прижатыми к груди коленками.
В кофте с зайцем.
Живая.
У Никитича внутри что-то разжалось.
Он выдохнул.
Улыбнулся.
Почти рассмеялся.
Шагнул вперед.
И вот тут лицо Женечки исказил благоговейный ужас.
Девочка вскочила и закричала так, что, кажется, весь дом Чибиса вздрогнул вместе с курами в курятнике:
— Папа! Сзади!