Страница 19 из 53
Глава 11
— Проект договора? — сбшник Зарядьева вдруг стал удивительно вежлив.
Даже ласков.
И от этой ласки у Никитича между лопатками неприятно похолодело.
Потому что так не разговаривают люди, которые поверили. Так разговаривают люди, которые только что увидели нитку и теперь собираются медленно, с удовольствием, тянуть за нее.
Соколовский по-деревенски хлопнул глазами, съежился, подобрался, краем сознания отметил ближайший поворот коридора, расположение камеры под потолком и мысленно напомнил себе, что этаж тут пятьдесят второй.
Не выпрыгнешь.
Если только с парашютом.
— Ну да, — все с той же деревенской легкостью на грани бестолковости кивнул он. — Проект.
— Это тоже ваш шеф попросил? — сбшник Зарядьева улыбнулся так, словно перед ним стоял человек, которому нельзя доверить даже пластиковую ложку.
— Та не! — скривился Никитич. — Ну просто… Ну надо же! Сказали зайти.
— К Валерии Павловне? — мягко уточнил шкафчик в пиджаке.
— Да! Точно! К ней! — обрадованно кивнул Соколовский.
Обрадованно — потому что как раз в этот момент наконец просчитал путь к пожарной лестнице.
Два поворота назад, мимо матовой перегородки, потом направо. Если дверь не на магнитном замке. Если там нет еще одного такого же шкафа. Если вообще удастся уйти.
— Интересно, — почти нежно произнес сбшник. — Валерия Павловна уже вторую неделю на больничном.
Никитич моргнул.
Раз.
Другой.
И очень натурально закашлялся.
Вторую неделю.
На больничном.
А заявление о пропаже Зарядьева, если верить той версии, которую так старательно подсовывали полиции, подала именно она.
Вот тебе и “помощница”.
Вот тебе и “обеспокоилась”.
Вот тебе и аккуратная ниточка к Чибису.
— Так как же вам сказали у нее договор забрать? — все тем же голосом воспитателя ясельной группы поинтересовался сбшник.
— Не, может, не у нее, — Никитич махнул рукой, краснея уже почти без притворства. — Мне что сказали? “Езжай, Андрей Никитич”… У нас, знаете, любят свою работу на других переложить. Бумажки, дескать, забери…
— Юротдел? — подсказал сбшник. — Может, вам нужен юротдел?
— Да никто мне уже не нужен! — раздраженно отмахнулся Никитич.
Скривился, чуть не сплюнул на сияющий офисный пол, но вовремя вспомнил, что не в Верхних Долах.
— Пусть сами разбираются! Мое дело было встречу подготовить, никакой встречи не будет! Все! Дальше пусть сами.
Он натянуто хохотнул.
Получилось плохо.
Но именно плохо и было надо.
Пусть видит не провалившегося сыщика, а взбешенного исполнителя, которого свои же выставили идиотом.
— К лифтам туда, да? — кивнул Никитич на выход.
— Туда, — не спуская с него взгляда, подтвердил сбшник.
— Ну, — Соколовский отсалютовал папкой. — Бывайте.
И шагнул широким шагом, очень надеясь, что его не станут сопровождать и он сумеет случайно заблудиться.
Не вышло.
Не успел он свернуть за первый угол, как один из охранников вырос буквально из стены. Молодой, плечистый, с пустым служебным лицом.
— Я провожу.
— Благодарствую, — буркнул Никитич. — А то я у вас тут еще заблужусь.
Охранник не улыбнулся.
И правильно сделал.
Смешного тут становилось все меньше.
Никитич шел покорно, чуть сутулясь, с видом человека, который обиделся на весь деловой мир разом. Но глаза работали.
У стойки внутреннего ресепшена, рядом с кофемашиной и вазой с идеальными белыми цветами, стояла фотокарточка.
Черно-белая.
В серебристой рамке.
С тонкой траурной ленточкой в углу.
Зарядьев смотрел с нее уверенно, чуть прищурившись, будто и после собственной предполагаемой смерти продолжал оценивать людей на полезность.
Красивая была фотокарточка.
Парадная.
Качественная печать. Не офисный принтер, не срочная распечатка в ближайшем салоне. Нормальная фотобумага, глубокий черный, чистый белый.
Не за пять минут сделали.
И рамку не из ближайшего канцелярского шкафа вытащили.
Никитич крякнул от досады, опустил взгляд и покорно потопал к лифту.
Очень хотелось остановиться.
Очень хотелось спросить: “А когда, ребята, вы успели покойничка оформить, если покойником его еще никто не признал?”
Но хороший вопрос, заданный не вовремя, — это не вопрос.
Это признание.
Поэтому Соколовский молчал.
.
Марийка стояла на улице, аккурат посреди тротуара, и недоуменно смотрела на рецепт.
Они смеются, что ли?
Это вот ей надо покупать?
Да щас!
Да у нее этого добра дома полчердака. Мелиссу вот давеча как раз перебирала. Пустырник сушился в пучках. Валериана стояла в темной бутылочке, подписанная Дарьей Сергеевной строгим каллиграфическим почерком: “Для самодеятельности!”
Ну конечно.
Очень смешно.
— Так, это нам не нужно, — сунула Марийка бумажку в карман, смяв ее до состояния использованной салфетки. — Это мамка сама себе заварит. Может быть.
Фыркнула.
Обвела улицу раздраженным взглядом.
Машины торопились, люди торопились, а воздух пах не землей, рекой и дымком, а бензином, кофе навынос и чужими духами.
Марийка опустила лицо к Женечке.
— А я не знаю, что теперь, — пожала она плечами, совершенно не отдавая себе отчета, что вообще-то отвечает дочери на вопрос, который вслух не звучал. — Папке звонить нельзя. Он сам позвонит.
Женечка молча посмотрела на нее.
Серьезно.
Внимательно.
Совсем как Никитич, когда делал вид, что просто слушает, а сам уже раскладывал человека на мотив, возможность и алиби.
Марийка тяжело вздохнула, оглянулась.
— Пошли, что ли, посидим где?
И тут ее тон сменился на заговорщицкий.
— О! Я тут знаю такое место!
Она аж потерла ладони от восторга.
— Там такое пирожное “картошка”! Доча! Ты ела картошку?
Женечка медленно подняла на мать глаза.
— Да не ту! — Марийка рассмеялась, снова отвечая дочери. — Шоколадную! Ну! Пошли, покажу.
Москву Марийка хоть и знала, но не любила.
Шумная, людная, суетная. Огромные расстояния, переполненный транспорт, пробки, лица, в которых всего много, кроме покоя.
Не-ет.
Ей в своих Верхних Долах было куда милее.