Страница 22 из 54
— Зачем? — хрипло спросила она, когда кашель стих.
Он отшвырнул её, как надоевшую игрушку.
— Я не позволю тебе умереть от собственной глупости. Только от моих рук.
Ночью он вернулся. Томилла проснулась от ледяного прикосновения на бёдрах — там, где неделю назад его клыки оставили рваные раны.
— Не двигайся, — приказал он, прижимая её к кровати. Пальцы, обычно грубые, дрожали.
— Собираешься снова изуродовать? — она попыталась вырваться, но его колено прижало её таз.
— Если будешь дёргаться — да.
Его ладонь легла на рану. Боль пронзила тело, заставив вскрикнуть, но почти сразу сменилась теплом. Томилла зажмурилась — сквозь ресницы видела, как синий свет символа струится из его рук в её плоть. Мясо срасталось, оставляя розовый шрам.
— Зачем? — повторила она, когда он отпустил её.
Карачун встал, отряхивая руки, будто испачкался.
— Эти шрамы портили мю метку.
Но когда он вышел, Томилла заметила: старые следы от корней на его спине тоже затянулись.
Он стал приходить каждую ночь. Лечил раны, которые сам нанёс, всегда находя оправдания:
— Эта царапина криво заживает. Мешает.
— Твой хриплый голос режет слух. Пей это.
Однажды принёс шкуру рыси — грубо выделанную, колючую, но тёплую. Швырнул ей под ноги:
— Лес не оценит, если ты замёрзнешь.
Томилла наблюдала, как он сидит у очага, выстругивая из сосновой ветки ложку. Его движения были резкими, но точными. Символ на его груди светился тускло, будто уснул.
— Почему ты это делаешь? — рискнула спросить она.
Ложка треснула пополам. Он вскочил, прижимая её к стене. В глазах бушевала буря, но пальцы, сжимавшие её шею, не давили.
— Потому что ты моя, — прошипел он, и дыхание пахло мятой вместо крови. — Твоя боль, твой страх, твой последний вздох — всё принадлежит мне. Даже твоё исцеление.
Его губы в сантиметре от её. Сердце Томиллы бешено стучало. Она ждала укуса, удара…
Он оттолкнул её, исчезнув в облаке инея. На полу осталась недорезанная ложка.
С тех пор его визиты стали тише. Иногда он просто сидел на крыше, наблюдая, как она собирает травы. Однажды оставил связку сушёной клюквы — той самой, что росла только у Чёрного Ручья.
Но однажды ночью всё изменилось.
Томилла проснулась от жара между ног. Метка пылала, а в комнате пахло грозой. Он стоял над кроватью, сжимая в руках её окровавленную рубаху — ту, что она спрятала после первой ночи насилия.
— Ты хранишь это, — произнёс он голосом, в котором смешались ярость и что-то сломанное. — Как трофей? Как напоминание?
— Как доказательство, что ты монстр, — выдохнула она, но тело предательски потянулось к нему.
Он разорвал рубаху, обнажив шрамы на её груди.
— Ты права, — он прижал окровавленную ткань к её губам. — Но этот монстр… — его пальцы скользнули между её бёдер, — …единственный, кто знает, как заставить твоё тело петь.
Его прикосновения были иными — медленными, исследующими. Даже когда боль сменялась наслаждением, в движениях читалась неуверенность.
— Ненавижу тебя, — шептала Томилла, обвивая ногами его поясницу.
— Знаю, — он впился зубами в символ суженой, заставив её взвыть. — Поэтому я никогда не остановлюсь.
Но когда волна накрыла их, он прижал её к груди, как спасающийся утопающий. И секунду — лишь секунду — его пальцы коснулись её волос нежно.
Утром она нашла у порога ветку черёмухи. Цветы, обычно ядовитые, пахли мёдом.
Томилла раздавила лепесток в пальцах. Капля нектара обожгла кожу, оставив след в форме слезинки.
Где-то в лесу запел соловей. Но песня звучала как рыдание.
Глава 10 Исповедь у костра
Костер трещал, выплёвывая искры в звёздное небо. Томилла сидела, обхватив колени, следя за тем, как Карачун перебирает угли длинной веткой. Его тень плясала на соснах, то удлиняясь в монстра, то сжимаясь до размеров человека. Символ суженой на её животе ныл, как рана перед дождём.
— Зачем ты привёл меня сюда? — спросила она, срывая стручок акации. Место было знакомым — поляна у Чёрного Ручья, где он когда-то пытался утопить её душу.
— Чтобы ты видела, — он ткнул веткой в огонь, поднимая вихрь золотых искр. — Как горит то, во что ты превратила меня.
Он сбросил плащ из мха, обнажив торс. В свете пламени Томилла увидела — символ на его груди теперь переплетался со шрамами. Как корни, опутавшие сердце.
— Расскажи, — неожиданно для себя попросила она. — Почему ты стал… таким.
Карачун замер. Угольки в его глазах вспыхнули синим.
— Хочешь знать, какую боль ты мне причинила? — Он резко встал, загородив луну. — Хочешь услышать, как она — ты прежняя — разорвала мне душу?
Томилла отпрянула, но он уже был рядом. Его пальцы впились в её плечи, швырнув на груду шкур у костра.
— Хочешь правды? Получи!
Его поцелуй был укусом. Губы впились в её шею, зубы сжали ключицу. Томилла вскрикнула, но крик превратился в стон, когда его рука рванула пояс платья.
— Видишь? — Он прижал её ладонь к своему сердцу. Под кожей билось что-то твёрдое — шип, обвитый плотью. — Это всё, что от меня осталось. Благодаря тебе.
Он вошёл в неё резко, без подготовки. Томилла выгнулась, царапая спиной шкуры. Боль смешалась с огнём, разливаясь по жилам.
— Мы любили здесь, — прошипел он, двигаясь с яростью, от которой трещал костёр. — Ты клялась у этого ручья. Целовала шрамы, оставшиеся после охоты. А потом…
Его пальцы впились в её бёдра, оставляя синяки. Где-то в глубине памяти Томиллы вспыхнул образ — девушка в платье из крапивы, протягивающая нож жрецу.
— …позвала их. Отдала меня лесу, чтобы спасти свою жалкую деревню.
Томилла закричала, но не от его движений. Картины врывались в сознание:
Она, прежняя, привязывает его к дубу. Его крики. Первый удар жреческого ножа. Корни, прорастающие сквозь плоть. Её слёзы, смешанные с дождём. «Прости…»
— Я ждал, — Карачун впился зубами в её плечо, как когда-то вгрызались корни в его тело. — Тысячу лет ждал, чтобы ты вернулась. Чтобы разорвать.
Он перевернул её, прижимая лицом к земле. Грубые толчки сотрясали тело, но Томилла больше не боролась. Её пальцы впились в мох, вырывая клочья.
— А теперь… — его голос надломился. Он прижался лбом к её спине, замедляя ритм. — Теперь я не могу.