Страница 21 из 54
Ночью, когда селяне заперлись в домах, она развела костёр на границе леса. Пламя лизало ветви берёз, но не смело переступить черту.
— Я здесь! — крикнула Томилла, разрывая ворот рубахи. Метка сияла, как маяк. — Приди и возьми меня!
Ветер принёс запах снега и полыни. Тени зашевелились.
Но он не пришёл.
Вместо этого из леса выползла лань — белая, с глазами цвета зимнего неба. На шее у неё висел ошейник из шипов. Животное подошло, положив морду ей на колени.
Томилла коснулась ошейника. Шипы впились в палец, и капля крови упала на снег. Лань вздрогнула, а в месте метки суженой пробежала судорога.
— Неужели… — она обняла шею животного, чувствуя холод его шкуры. — Это тоже часть тебя?
Лес молчал. Но где-то в глубине, за стеной деревьев, зазвенел колокольчик. Зовущий. Манящий.
Томилла погасила костёр и шагнула назад.
Глава 8 Выход за пределы
Дождь стучал по ставням, выбивая ритм её тревоги. Томилла прижала ладонь к метке суженой — та пульсировала, словно под кожей билось второе сердце.
С тех пор как вернулась из леса, окна её хижины покрывались инеем даже в зной, а в углах вились клубы тумана, пахнущие хвоей и горечью полыни.
Она потянулась за кружкой чая, когда услышала скрип половиц. Не свойственный шагам матери. Медленный, влажный, будто кто-то шёл босиком по мокрым листьям.
— Зря сменила замóк, — раздался голос за спиной.
Кружка разбилась о пол. Томилла медленно обернулась.
Карачун стоял в углу, прислонившись к стене. Его пальцы впились в деревянные панели, оставляя синие прожилки инея. Одежда — чёрные лохмотья из коры и мха — струилась по телу, как живая. Но больше всего пугали глаза — теперь полностью человеческие, карие, с золотистыми искорками.
— Ты… здесь? Ты не можешь… — Томилла отступила к печи, хватая кочергу.
— Не могу? — Он усмехнулся, и в углах губ заплескалась тень. — Лес — это я. Где растёт хотя бы один корень, там моя кровь.
Туман сгустился, обвивая её лодыжки. Томилла взмахнула кочергой, но железо прошло сквозь него, как сквозь дым.
— Что ты сделал с мальчиком? С девушкой? — выдохнула она, чувствуя, как метка жжёт рёбра.
— Подарки, — он щёлкнул пальцами. На столе материализовалась детская кукла — та самая, что принадлежала дочери мельника. Её платье было покрыто инеем. — Напоминания. Чтобы ты не забывала, кто твой господин.
Томилла швырнула кочергу. На этот раз он не исчез. Металл ударил его в плечо, оставив вмятину, из которой сочилась смола вместо крови.
— Злишься? — он шагнул вперёд, и пол под ним покрылся трещинами. — Хочешь ударить ещё?
Его ладонь схватила её запястье. Томилла ожидала боли, но его пальцы дрожали. Холодный туман обволок их, превращая комнату в ледяной грот.
— Зачем ты здесь? — прошептала она, пытаясь вырваться.
— Ты звала. — Он прижал её руку к своей груди. Под тонкой кожей пульсировал символ суженой, зеркальный её. — Каждой каплей крови. Каждым криком во сне.
Его губы коснулись её шеи. Не укус — почти поцелуй. Томилла замерла, чувствуя, как тело предательски откликается. Грудь потяжелела, между ног заныло.
— Ненавижу тебя, — выдохнула она, но бёдра сами прижались к его.
— Знаю, — он провёл языком по её ключице, и метка вспыхнула синим пламенем. — Поэтому это будет так сладко.
Его рука рванула пояс юбки. Ткань рассыпалась инеем. Томилла вскрикнула, но крик превратился в стон, когда его пальцы впились в её бёдра. Холод жёг, но внутри всё горело.
— Смотри, — он заставил её обернуться к зеркалу. Их отражения сливались в танце света и тени. — Даже здесь, в твоём жалком мирке, ты принадлежишь мне.
Он вошёл в неё резко, без предупреждения. Томилла вскрикнула, впиваясь ногтями в стол. Зеркало треснуло, но её тело, преданное магией символа, приняло его полностью.
— Чувствуешь? — он дышал ей в ухо, ритм движений сбивчивый, почти нервный. — Даже ненавидя, ты не можешь жить без этого.
Она пыталась молчать, но с каждым толчком волна наслаждения накатывала выше. Метка пульсировала, связывая их в единый клубок боли и желания. Когда он впился зубами в её плечо, Томилла кончила с рёвом, разбив кулаком стекло зеркала.
Карачун отступил, держась за стену. Его тело мерцало, как мираж.
— Ты… слабее здесь, — поняла она, видя, как смола сочится из новых ран.
— Умна, — он усмехнулся, вытирая губы. — Да, слабее. Но недостаточно для того, чтобы быть слабым.
Он исчез, оставив после себя лишь иней на полу и запах горелой хвои. На столе лежала ветка чертополоха — её цветы были вырезаны изо льда.
Томилла опустилась на колени, дрожа. Между ног струилась кровь, смешанная с его смолой. Метка суженой светилась тускло, будто дразня.
За окном завыл ветер. Теперь в нём слышалось не одно, а множество голосов. Лес звал. Но не её.
Он звал домой.
Глава 9 Первая капля сомнения
Туша оленя рухнула на порог с глухим стуком, забрызгав стены хижины тёмной кровью. Томилла вздрогнула, отпрянув от котла с кипящим кореньями. Карачун стоял в дверном проёме, за спиной у него клубился туман, а в руках дымился кусок ещё тёплой копченой оленины — деликатес, который селяне берегли для праздников.
— Ешь, — бросил он, швырнув мясо на стол. Глаза избегали её взгляда. — Ты стала похожа на скелет, обтянутый кожей. Мне не интересно иметь труп.
Томилла сжала нож крепче. Метка суженой на животе заныла, будто предупреждая: не провоцируй. Но неделя полуголодного существования взяла своё — пальцы сами потянулись к еде.
— Отравлено? — спросила она, разрывая мясо зубами.
Он фыркнул, скрестив руки. Иней на его плечах таял, капая на пол.
— Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже гнила в болоте.
Он повернулся уходить, но Томилла вдруг закашлялась — пережёванный кусок застрял в горле. Карачун замер, затем резко рванул её за волосы, прижав к стене.
— Глупая тварь, — прошипел он, впиваясь пальцами в её челюсть. — Даже есть не умеешь без меня?
Его ладонь ударила по спине. Томилла выплюнула мясо, но вместо гнева ощутила… тепло. Символ суженой пульсировал, направляя по жилам волну странного облегчения.