Страница 41 из 47
" спросил норвежец, поворачиваясь к нему.
"Какие планы у самого упрямого испанского альпиниста после такого приключения?"
Алехандро посмотрел на рисунок дочери, потом на дверь, за которой ушла Кармен, затем на диктофон, лежащий на тумбочке. Их исповедь. Их боль. Их спасение.
"Научиться жить,"
просто ответил он.
"По-настоящему. Не убегать в горы от себя. Не прятаться за маршрутами и высотами."
Эйвинд улыбнулся – по-настоящему, без обычной иронии. Потом встал, кряхтя, будто ему было не тридцать с небольшим, а все восемьдесят.
"Тогда до встречи на тропе, друг,"
он сказал, направляясь к двери.
"Но в следующий раз давай выберем что-то попроще. Например, кафе на площади в Барселоне. С круассанами и кофе. Без ледников, лавин и минусовых температур. Договорились?"
Когда дверь закрылась за ним, Алехандро закрыл глаза. Где-то за окном пели птицы, шумели деревья, жила обычная жизнь – та самая, которую он теперь научится ценить по-новому. Он крепче сжал в руке диктофон – их сокровенную исповедь во льдах. Может быть, когда-нибудь, когда Луиса вырастет, он даст ей послушать эти записи. Чтобы она поняла, что ее отец не был героем. Он был просто человеком – со своими страхами, ошибками, слабостями. Но который, несмотря ни на что, нашел в себе силы вернуться домой.
Клиника Шамони. Третий день после спасения
.
Алехандро сидел на краю больничной кровати, медленно сгибая и разгибая пальцы ног. Каждое движение отзывалось острой болью – будто тысячи крошечных игл впивались в кожу. Врач объяснил, что это хороший знак: значит, нервы восстанавливаются. Он упрямо продолжал упражнение, преодолевая дискомфорт, и вдруг заметил, как по стеклу окна стекают капли дождя. За ним открывался вид на Монблан, сегодня скрытый пеленой дождя – вершина пряталась за серой вуалью, будто стыдясь встречи с ним.
Дверь палаты скрипнула, пропуская волну ароматов из коридора: аппетитный запах больничного супа с луком и тимьяном смешивался с резковатым запахом дезинфицирующих средств и едва уловимым ароматом свежевыстиранного белья. В проеме появилась Кармен, неся в руках полиэтиленовый пакет, с которого стекали капли дождя.
"Принесла тебе кое-что из дома,"
она сказала, ставя пакет на тумбочку. Ее пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали, когда она доставала вещи одну за другой.
"Твою старую фланелевую рубашку – ту самую, синюю в клетку, которую ты не выбрасываешь уже десять лет."
Она аккуратно разложила ее на спинке стула. "
Зубную щетку – новую, твою старую я выбросила."
Небольшая пауза.
"Книгу, которую ты начал читать перед отъездом – я отметила страницу закладкой.
" И наконец, с особой осторожностью, она достала последний предмет:
"И… это."
Алехандро взял в руки маленькую плюшевую собаку – старую игрушку Луисы. Она была потертой на боках, с одним глазом, который Кармен когда-то пришила заново, когда дочь в слезах прибежала к ней с "раненым" псом. Игрушка сохранила слабый, едва уловимый запах детской – смесь стирального порошка, детского шампуня и чего-то неуловимо сладкого, что невозможно описать, но что сразу переносит в прошлое.
"Она сказала, что Бобик будет охранять твой сон,
" голос Кармен дрогнул, когда она произносила имя, которое Луиса дала игрушке в пять лет. "
Как охранял ее, когда она была маленькой и боялась темноты."
Алехандро прижал игрушку к груди, закрывая глаза. В памяти всплыли сотни вечеров, когда он укладывал дочь спать, а эта самая собака занимала почетное место на подушке.
"Когда я смогу увидеть ее?"
спросил он, ощущая, как в горле встает ком. Голос его звучал хрипло – последствия семи дней ледяного воздуха все еще давали о себе знать.
Кармен села рядом на кровать, осторожно взяв его руку в свои. Ее пальцы, теплые и мягкие, скользнули по его ладони, изучая следы обморожения – бледные пятна на кончиках пальцев, которые, возможно, никогда не восстановят прежнюю чувствительность.
"Завтра,"
она ответила, проводя большим пальцем по его костяшкам.
"Врачи разрешили короткий визит. Но…"
она сделала паузу, подбирая слова, "
она не должна видеть тебя таким. Слабым. Поэтому я придумала историю."
"Какую?"
Алехандро поднял брови.
"Что ты вернулся с важной экспедиции, где установил мировой рекорд,"
ее губы дрогнули в улыбке, но глаза оставались серьезными.
"И что теперь тебе нужно немного отдохнуть, как настоящему герою, прежде чем вернуться к обычной жизни."
Алехандро отвернулся к окну. Дождь усиливался, крупные капли с силой били в стекло, создавая приглушенный стук. Где-то там, за пеленой дождя, стоял Монблан – молчаливый свидетель его страха и отчаяния.
"Я не герой, Кармен,"
он прошептал, сжимая плюшевую собаку.
"Я просто…"
"Выживший,
" она закончила за него, вставая и подходя к окну. Спиной к нему, глядя в серую мглу, она продолжила:
"Знаешь, пока тебя не было, я перечитала все твои дневники. Даже те, что ты вел в двадцатилетнем возрасте, когда только начинал ходить в горы."
Она повернулась, и в ее глазах стояли слезы
. "И поняла одну вещь."
"Какую?"
Алехандро напрягся.
"Что ты всегда бежал,
" она сказала тихо. "
От себя. От нас. От жизни. В горы, в экспедиции, в эти… эти твои бесконечные поиски чего-то."
Она махнула рукой в сторону окна, за которым скрывался Монблан.
"Но теперь… теперь, кажется, гора наконец отпустила тебя."
Алехандро посмотрел на диктофон, лежащий на тумбочке. Семь дней откровений. Семь дней правды. Семь дней, которые перевернули его жизнь.
Алехандро проснулся от странного ощущения – кто-то осторожно трогал его руку. Маленькие теплые пальцы скользили по его ладони, исследуя каждый шрам, каждую царапину, будто пытаясь убедиться, что он настоящий.
– Пап?
Он открыл глаза. Луиса стояла у кровати в розовой пижаме с выцветшими звездами, крепко прижимая к груди того самого плюшевого пса. Ее волосы, еще не заплетенные в привычные косички, пушистым ореолом обрамляли лицо.
– Ты… настоящий? – спросила она, нахмурив брови точно так же, как это делала Кармен, когда волновалась.
Алехандро попытался приподняться, но тело, ослабленное неделей во льдах, предательски дрогнуло. Вместо этого он просто протянул руку: