Страница 29 из 47
Эйвинд медленно повернул голову. Его лицо, покрытое слоем обмороженной кожи, напоминало древнюю фреску – бледное, с трещинами, но удивительно спокойное. Глаза, окруженные темными кругами, все еще сохраняли остроту взгляда.
"В Норвегии… есть легенда…" – каждое слово давалось ему с усилием, но он говорил четко, будто эти мысли ждали своего часа годами. "Что ледники – это… дыхание земли. Вдох – лед наступает… выдох – отступает…" Он кашлянул, и капли крови оставили алые брызги на льду. "Мы сейчас… в легких… этого великана…"
Алехандро кивнул, наблюдая, как его собственное дыхание превращается в ледяные кристаллы в воздухе. Он достал диктофон – пластиковый корпус теперь был покрыт тончайшей ледяной коркой, которая хрустела под пальцами.
"Четвертый день…" – начал он, затем сделал паузу, переводя дыхание. "Три… сорок два… дня. Мы говорим… о странных вещах… О том… что действительно… важно…"
Он передал диктофон Эйвинду. Тот взял его обеими руками – пальцы, синие от холода, с трудом сгибались, но держали устройство с неожиданной нежностью.
"Я думал… о первом снеге…" – голос норвежца внезапно стал мягче. "Мне было шесть… Мать разбудила… ночью… Вывели во двор… в одних пижамах… Снежинки падали… такие огромные… Я пытался… поймать их ртом… А отец… стоял и смеялся…" Он замолчал, глядя в потолок пещеры, где ледяные сталактиты образовывали фантастический узор. "Почему… я забыл… об этом… до сегодня?"
Алехандро наблюдал, как по щеке Эйвинда катится слеза. Она не замерзала сразу, как раньше – в пещере стало теплее, или их тела окончательно теряли тепло?
"У меня… другое воспоминание…" – взял он диктофон. "Луиса… ей было три… Мы сидели… на кухне… И вдруг… она берет мое лицо… в ладошки… и говорит… "Папа… ты красивый"… Просто так…" Его голос дрогнул. "Я тогда… смутился… отмахнулся… А сейчас… понимаю… это был… самый искренний… комплимент… в моей жизни…"
В пещере воцарилась тишина, нарушаемая только мерным капаньем воды. Каждая капля, падая в маленькую промоину на полу, издавала чистый, почти музыкальный звук – будто пещера аккомпанировала их воспоминаниям.
"Знаешь…" – Эйвинд внезапно улыбнулся, и это было самое страшное и самое прекрасное, что Алехандро видел за эти четыре дня. "Мы сейчас… как те старики… у пирса… в рыбацких деревнях… Сидим… вспоминаем… жизнь… Только вместо моря… у нас… ледник…"
Они засмеялись – хриплый, надтреснутый смех, который перешел в кашель, а затем снова в смех. В этом ледяном склепе, на краю жизни, они вдруг ощутили странное умиротворение.
"Расскажи… о ней…" – попросил Алехандро, когда смех стих. "О той… что положила… иконку…"
Эйвинд закрыл глаза, и по его лицу пробежала тень.
"Лина… Она работала… в музее… Реставратором… У нее были… руки… которые чувствовали… возраст дерева… по дыханию…" Он открыл глаза. "Однажды… я пришел… с обмороженными… пальцами… Она плакала… но не сказала… ни слова… Просто… делала… свою работу…"
Алехандро кивнул, понимая. Он взял диктофон и сказал в микрофон, четко выговаривая слова:
"Кармен… если ты это услышишь… Я понял… твою любовь… Она была… в том… как ты… поправляла… мою подушку… когда думала… что я сплю… В том… как хранила… мои старые… походные дневники… хотя ненавидела… горы…"
Голос его сорвался. Эйвинд молча положил руку ему на плечо – жест, который говорил больше любых слов.
Снаружи, за многометровой толщей льда, солнце клонилось к закату, окрашивая снежные склоны в розовые и золотые тона. Но здесь, в ледяной пещере, царил вечный голубой полумрак, в котором два человека вели свою последнюю, самую важную беседу – не о смерти, а о том, что делает жизнь стоящей того, чтобы ее прожить.
Четвертые сутки. 21:08 вечера
Ледяной свод пещеры дышал влажными испарениями. Каждая неровность на потолке теперь была украшена свисающими ледяными бутонами – хрупкими кристаллическими образованиями, которые росли буквально на глазах, подрагивая при каждом движении воздуха. В свете фонаря они переливались как люстры в старинном оперном театре, отбрасывая на стены причудливые тени.
Алехандро осторожно прикоснулся к щеке, где утром остался кусочек кожи. Теперь рана покрылась тонкой ледяной пленкой – природным пластырем, который жгло холодом, но удивительным образом притупляло боль. Он повернулся к Эйвинду, который сидел, склонившись над диктофоном, его пальцы с трудом обхватывали маленькое устройство.
– Говори… – прошептал Алехандро, наблюдая, как пар от его дыхания смешивается с эфирными испарениями тающего льда. – Пока… можем…
Эйвинд кивнул и нажал кнопку записи. Его голос, когда он заговорил, звучал удивительно четко, будто черпал силы из самих воспоминаний:
–
Четвертый день. Девять часов восемь минут вечера.
– Он сделал паузу, переводя дыхание. —
Сегодня я понял, что красота – это следы. Морщины у глаз моей матери, которые появлялись, когда она смеялась. Шрамы на руках отца – каждый со своей историей. Растяжки на животе сестры после рождения ребенка…
– Его голос дрогнул. – Мы всю жизнь бежим от этих отметин времени, а они-то и есть настоящие свидетельства жизни.
Он передал диктофон Алехандро, их пальцы на мгновение соприкоснулись – холодные, почти нечувствительные, но все еще способные передать тепло человеческого контакта.
–
Я всегда считал, что любовь – это громкие признания, страстные поцелуи,
– начал Алехандро, и его голос дрожал не от холода. –
Но сейчас… я вспоминаю, как Кармен каждое утро поворачивала мои тапочки к выходу. Как незаметно убирала седые волосы из моей расчески. Как оставляла свет в коридоре, когда я задерживался…
– Он закрыл глаза, и по его обветренным щекам потекли слезы. –
Это и есть любовь. Не страсть, не красивые жесты. А эти маленькие, почти незаметные акты ежедневной заботы, которые мы так редко замечаем.
В пещере стало тихо. Даже капли воды, обычно падающие с ритмом метронома, замерли, будто прислушиваясь. Затем Эйвинд снова взял слово:
–
У меня была женщина в Осло. Лина. Мы расстались, потому что я всегда выбирал горы.
– Он провел языком по потрескавшимся губам. –
В последний раз, когда я уезжал, она не вышла проводить. Но положила в мой рюкзак маленькую иконку Святого Христофора… Я нашел ее только здесь, когда искал аптечку…
– Его голос сорвался.